Друг стад (Айболит из Алабамы)

Хотя во время работы с животными скотовладельцы обычно тут как тут, я считаю, что их присутствие вовсе не обязательно. Собственно говоря, при наличии хозяина времени обычно уходит куда больше, — ведь он то и дело пристает с расспросами и пересказывает родословную каждого экземпляра. — Док, что это там за красное пятнышко на спине у вон той? Это ж моя лучшая телка! Она ж от Троесисой, а папаша ее — Ужас! Что это у нее на ухе, никак, бородавка? Эта корова, часом, не хромает? Это ж моя самая лучшая! Док, а, док, а вон у того бычка хвост не посмотрите, док? Как-то он странно висит! От этих вечных вердиктов и вопросов мне хочется сбегать к пикапу за кляпом и конскими путами для ног. По мне, как только владелец получил все, что заказывал, его комментарии должны сводиться к жалобам и нытью насчет того, с какой стати вакцина, глистогонное и время ветеринара так баснословно дороги. Точная дата для работы со стадом назначается за несколько дней, недель, а порою и месяцев, чтобы спланировать время сева или сбор урожая, а также график отъема, а в Алабаме еще и расписание университетских футбольных матчей. Любому жителю штата, заподозренному в том, что он обихаживает скотину во время матча Алабама-Оберн, грозит остракизм, а то и обвинение в преступлении. Разумеется, доказать проступок столь тяжкий невозможно, потому что все потенциальные свидетели в нужный момент будут намертво «приклеены» к радио и телевизорам. Впридачу возникает проблема дождливой погоды. Поскольку дата планируется настолько заранее, всегда существует вероятность того, что затяжные ливни превратят открытый загон в грязевое море. Если дождь прерывает работу надолго, считайте, что все пропало — в том числе и желание вернуться в загон, когда слегка развиднеется. Порою вынужденная проволочка соблазняет на витание в облаках, а это — опасное занятие для неутомимых тружеников! Одним теплым утром мы укрылись в амбаре мистера Джимми Трокмортона. Усевшись на тюки прошлогоднего прессованного свинороя, мы ждали, чтобы проливной дождь слегка поутих. Мы уже наполовину покончили с вакцинацией и прочей рутинной работой, когда разразилась гроза. Карни Сэм Дженкинс, наш штатный ВЗ и великий философ, устроился на тюке слева, оккупировав его целиком. Места ему требовалось немало: оказавшись без дела, он обычно извлекал на свет острый, как бритва, перочинный нож фирмы «Сирс и Робак» [10] и принимался строгать деревяшку. Резчик он был импульсивный и непредсказуемый; нож у него то и дело соскальзывал и втыкался в пол, а то и в бедро соседа. Кроме того, Карни Сэм жевал табак, причем до крайности неряшливо, — он обильно пускал слюну и то и дело, сплевывая, забрызгивал рядом сидящих, — а плевался он часто и щедро. Я обосновался на одном тюке с Поссумом Миллером, молодым фермером, пламенно обожающим гольф. Если он не играл наяву, он играл в мыслях. Время от времени я составлял ему компанию, однако нечасто: характер у него был тот еще. В порыве гнева он швырялся клюшками, порою забрасывая их в кроны раскидистых дубов или в густые заросли пуэрарии. Несколько молодых деревцев на поле для гольфа уже пали жертвой согнутых Поссумовских клюшек. Зато со скотиной он управлялся недурно, и, когда я работал в тех краях, частенько вербовался в помощники. А вот владельцу стада, мистеру Джимми Трокмортону, не сиделось. Он нервно расхаживал взад и вперед перед дверью, раздражаясь и досадуя на то, сколько времени потеряно впустую из-за дождя. — Мне страшно некогда! — ревел он. — Сено убирать пора, да еще на похороны съездить надо, и свинью изволь сготовить для этой оравы с бумажной фабрики! Мне все это ну совершенно не в кассу! Карни Сэм на мгновение перестал строгать, нагнулся вперед и опорожнил ротовую полость, извергнув струю омерзительной жидкости точнехонько в лужу за открытой дверью. — Да хватит тебе топать, Сквайр, — пробулькал Карни, перекатывая во рту комок табачной жвачки. — Радуйся славному дождичку, что наслал Христос. Ливень нам позарез нужен. — Как всегда, его краткие реплики свидетельствовали о здравом смысле и степенной основательности. Среди друзей мистер Джимми фигурировал под несколькими прозвищами. К нему обращались: Сквайр, Советник, Судья и Профессор. Все эти громкие титулы объяснялись тем, что он вроде бы кое-что смыслил в юриспруденции. Одни верили, будто он некогда обучался в огромном юридическом колледже где-то на северо-востоке; прочие подозревали, что он всего лишь закончил сомнительные двухнедельные заочные курсы, рекламу которых обнаружил на последней странице комиксов. Но факт оставался фактом: и он, и Карни обладали изрядной толикой здравого смысла и оба «обеспечивали» закулисными советами и поддержкой разнообразных политиков и разнообразные начинания. Дождь с прежней силой атаковал жестяную крышу амбара, изредка перемежаясь раскатами грома, от которых мурашки бежали по коже. Похоже было на то, что заняться следующей по счету коровой нам сегодня уже не «светит». Воспользовавшись временным затишьем, я задал вопрос из тех, что способствуют витанию в облаках. — А что бы вы, ребята, сделали, будь у вас миллион долларов? — Ха, я бы поехал в Калифорнию и поиграл в гольф на всех этих пижонских площадках, что по телику показывают, — объявил Поссум. — Я потом перелетел бы через океанище, взял напрокат машину и опробовал бы площадки Шотландии. — Ох, Поссум, да ты бы там и голову сложил, — предостерег Джимми. Мне рассказывали, что тамошние все ездят по неправильной стороне дороги. — Ну, так я бы шофера нанял, — рассудил Поссум. — Я бы там проторчал с месяц, а то и поболе. — Не забывай, что тебе не слабо бы вернуться домой вовремя, чтобы зерно убрать, да сладкий картофель выкопать, — напомнил я. — Ах, ну да, ваша правда! Ну, так я бы управляющего нанял, он бы все сделал, что надо. — А как насчет тебя, Карни? — Думаю, купил бы у Клатиса Тью новехонький красный грузовичок для балансовой древесины, — в этом его салоне «Шевроле», — оторвал бы у него обе двери и привесил бы сзади здоровенную лучковую цепную пилу «Пулан». Потом взялся бы за дубинку да как въехал бы по капоту хорошенько, чтобы грузовик мой ничем не отличался от всех прочих, что по здешним дорогам разъезжают. А потом покатил бы в лес деревья валить. — Деревья валить! — не сдержался Поссум. — Да это ж адова работенка, хуже нее разве что табак молоть, курятники чистить, да уголь добывать! — Да вы не поняли, — отвечал Карни, в очередной раз смачно сплюнув. Я стану лес валить, когда придет охота, а ежели надоест, так я ж напрягаться не стану. На корд [11] дров у меня, может, целый месяц уйдет, а то и поболе! Ну, разве не сладкая житуха? — А как насчет мистера Джимми? — Я отгрохаю себе самый что ни на есть первостатейный загон для отлова, — под крышей, с освещением, и там же — автомат с холодными напитками, в который монетки бросать не нужно. И пусть от «Доктора Пеппера» каждые несколько дней парень является, да наполняет его «под завязку» для моих друзей, — поведал Джимми. — А потом я избавлюсь от этих беспородных сосновок, а вместо них выпишу с запада отменных, чистокровных черных мангустов. — Черных ангуссцев, — поправил я. — Да как бы уж там они не прозывались, — отмахнулся Джимми. — А потом построил бы себе чудесный домик вон на том гребне. Сидел бы на крылечке, любовался, как они щиплют зеленую Чоктовскую травку, да деньгу зашибал. Может, в один прекрасный день баллотировался бы в законодательное собрание штата. Уж небось, я ничем не хуже тех, которые там сейчас штаны просиживают. — Док, а вы бы что сделали? — Да чего вы его-то спрашиваете? — фыркнул Карни. — Он здесь еще и года не прожил, а уже — один из первых богатеев графства. Каждую неделю на ярмарке-продаже деньги лопатой гребет, все богатые дамочки своих комнатных собачонок к нему таскают, а уж скольким псам прививки от бешенства сделал по трем-то графствам — тысячам и тысячам! Просто на золотой жиле сидит, говорю вам! Вот потому в городе второй банк и открыли! — Да вы его не слушайте! Он яду наглотался, вот у него последние мозги и свихнулись, — запротестовал я. — Я вам скажу, что я сделаю. Большую часть потрачу на то, чтобы с долгами рассчитаться, а потом построю для жены славный домик. А если чего останется, так заплачу какой-нибудь северной фирме за публикацию моей книжки, а в книжке опишу всех чудаков и врунов, с которыми по работе каждый день сталкиваюсь. — Врунов, говоришь? А мы их знаем? — полюбопытствовал Поссум. — Или ты это про народишко с юга, из Маренго? — Сдается мне, люди по большей части везде одинаковы, куда не пойди, отвечал я. — Эй, ребятки, а дождь-то поутих, — внезапно расцвел Дядя Джимми. Давайте-ка закончим с телятами, чтобы можно было другими делами заняться. С телятами мы и впрямь управились, шлепая по грязи, однако энтузиазма в нас заметно поубавилось. В силу неведомой причины необузданные мечты о златых горах, поездках в Шотландию, политическом всевластии и новехоньких грузовиках-лесовозах изрядно отвлекали от дел насущных. Вот вам и ценный урок: разгул фантазии, да еще не вовремя, к добру не приводит. Порою, спускаясь с небес на землю, вы обнаружите, что рутинная работа вдруг покажется докучной и на диво бесцветной. Особенно когда льет проливной дождь, а при ботах на пяти застежках грязь плещется аж у четвертой. 14 — Док, я знаю, сегодня у вас выходной и все такое, но не могли бы вы приехать? — раздалось в трубке в субботу вечером. — У меня тут с теленком небольшая проблемка. — Поскольку многие звонившие считали само собою разумеющимся, что я узнаю их по голосу, они и двух секунд не тратили на то, чтобы представиться. А сразу переходили к объяснениям причины звонка, я же тянул и мялся, и изо всех сил напрягал слух, пытаясь уловить хоть какие-то речевые особенности и лихорадочно «прогнать» через мозг файлы с именами, прежде чем задавал-таки вопрос и ставил себя в заведомо неловкое положение. Единственное, что раздражает еще сильнее, чем необходимость опознать собеседника, — так это когда собеседник тебя поддразнивает, пока ты честно стараешься его проидентифицировать. Порою, устав от этой игры в загадки, я говорю позвонившему все, что на самом деле думаю. — Держу пари, вы не знаете, кто это, верно, Док? — В трубке раздается смех. — Какой-нибудь осел, надо полагать, — коротко парирую я. — Тоже мне, умник выискался! — отвечает далекий, незнакомый голос; вероятно, собеседник поджал губы. Я готов сквозь землю провалиться от стыда: не я ли нарушил правило «будь-учтив-и-вежлив-со всеми», священное для любого, занятого в сфере услуг! — Док, вы еще тут? — Гм, да, все еще тут. — И по-прежнему напрягаю, напрягаю память. — Док, это Тупица! Бедняге совсем худо! — В голосе звенит тревога. Ага, теперь знаю! Это — Уолдо Кинг, местный таксатор леса, большой любитель животных, землевладелец, хороший клиент и близкий друг. По телефону голос его всегда звучит встревоженно, но сегодня он вроде бы обеспокоен сильнее обычного. — Ну, и что с ним такое? — осведомляюсь я. — Ну, Тупица и еще несколько, которых мы на прошлой неделе отлучили от мамки, вчера снесли забор и пробрались туда, где Кэти кастрированных бычков кормит. Влезли в закром и «под завязку» обожрались кукурузой и мукой из хлопчатникового жмыха. Джесси и Дилмусу тоже недужится, а Тупица лежит на земле да стонет, — прямо-таки вот-вот копыта отбросит. А Кэти в Мобил уехала, с матерью повидаться; она нас с вами освежует заживо, если с Тупицей что-нибудь стрясется. — Итак, речь уже шла «о нас», хотя, казалось бы, при чем тут я? Проблема была не из сложных, — непомерная прожорливость Тупицы привела к переполнению рубца и ацидозу, однако лечатся такие вещи непросто. Если бы таким вот образом объелись его двуногие сверстники, им хватило бы нескольких антацидных таблеток. Но поскольку обширный желудок Тупицы состоял из ни много ни мало как четырех отделов, таких таблеток ему требовалось не меньше сотни, плюс внутривенные инъекции; а еще теленку предстояло посидеть на диете из одного только сена, как только аппетит к нему вернется. Парочка Уолдо плюс Кэти немало способствовала процветанию моей практики: эти двое считали, что о здоровье животных необходимо заботиться должным образом. Они старались предотвращать заболевания, своевременно проводя вакцинацию и предупреждая заражение паразитами, однако когда кто-нибудь из их любимцев или подопечных все-таки заболевал, один из супругов хватался за телефон и тут же звонил ветеринару. Однажды мне даже пришлось спешно покинуть церковь на середине службы, дабы поучаствовать в родовспоможении на их ферме. Того теленка назвали Бережок, потому что принимал я роды, стоя в пруду по пояс в воде. Главным животноводом считалась Кэти; именно на ее попечении находилось пятьдесят голов кроссбредов, четыре свиноматки, три собаки и одна кошка. Хозяйство их отличалось от прочих тем, что все коровы и свиньи наделялись именами собственными. В придачу к Тупице, имелись также Трикси, Олешек, Малыш-Глупыш, Джонетт и еще целая орава телят, клички которых так или иначе соотносились с их внешним видом, поведением или погодными условиями в момент появления на свет. Некоторых называли в честь знакомых, которым посчастливилось пройти мимо по проселочной дороге незадолго до или после счастливого события, или в честь услужливых соседей, помогавших принимать роды бедной Кэти, которая с трудом справлялась с нервной дрожью. Всякий раз, когда у какой-нибудь из четвероногих мам начинались схватки, Кэти места себе не находила от волнения, но как только новорожденный касался земли, она тут же брала себя в руки, переставала суетиться и делала для малыша все, что нужно. В свободное время Кэти играла в софтбол, преподавала в воскресной школе, возделывала огромный сад и заботилась об Уолдо. Ветеринарная сестра из нее вышла бы — лучше некуда! Природа щедро отмерила ей терпения и настойчивости, а впридачу наделила чуткой рукой и тем неосязаемым нечто, что словно бы по волшебству исцеляло больных и слабых поросят и телят. Не раз и не два Кэти умудрялась спасти смертельно больное животное, в то время как другие уже поставили на страдальце крест. Лучшим тому примером как раз и стал Тупица. Роды оказались долгими и мучительными; меня позвали на помощь. Когда же, наконец, теленок спинкой вперед вывалился в холодный, недобрый мир, признаков жизни он не подавал. Однако, очистив его зев от слизи и хорошенько встряхнув вверх тормашками, а затем энергично растерев, Кэти добилась того, что малыш вздохнул — и бока его заходили ходуном. Телята, рождающиеся спинкой вперед, всегда рискуют захлебнуться или задохнуться, поскольку зачастую пытаются набрать в легкие воздуха еще до того, как выйдут из тазового канала, и в результате наглатываются околоплодной жидкости. — Дайте-ка его сюда! — внезапно приказала Кэти, расталкивая зрителей. — Сейчас он у меня задышит как миленький. — Про себя я был уверен, что теленок — не жилец. Вновь занявшись матерью, я слышал, как Кэти увещевает и успокаивает теленочка, массируя ему грудь и ножки. Для растирания телят она использовала не солому, а чистые полотенца. И авторитетно заявляла, что для чувствительной кожи новорожденного солома слишком груба. — А вам бы понравилось, если бы вас прямо по живому — да соломой терли? А? — призывала она к ответу какого-нибудь праздного зеваку, вздумавшего потешаться над ее полотенечным массажем. Зевака краснел и смущенно опускал голову, поддавая ногой камушки и комья глины. Несколько минут спустя теленок уселся, — и хотя дышал он по-прежнему с трудом, выглядел бедняга куда лучше. Теперь корова уже не без гордости поглядывала на своего новорожденного отпрыска, пофыркивая, взмыкивая и всхрапывая, — и, наконец, принялась решительно вылизывать теленка языком. — Если вы, ребята, будете так любезны не путаться под ногами, я надою немножко молозива и напою дурашку, — очень авторитетно заявила Кэти. Так все и вышло. Кэти кормила теленочка из бутылки по несколько раз на дню, пока тот не окреп настолько, чтобы с человеческой помощью подниматься на ножки и питаться естественным образом. Спустя неделю такого выхаживания и поддержки он научился вставать самостоятельно, кормиться — и даже обследовал коровник. Имя «Тупица» придумал Уолдо. Спустя пару недель после счастливого события я столкнулся с ним на дороге, и мы остановились потолковать по душам. — Теленка бестолковее я в жизни своей не видывал, — пожаловался он. Ну, совсем, что называется, чокнутый: сиську ищет не с того конца коровы, а то еще зайдет за забор не с той стороны, а потом выйти не может. Тупица и есть! — Вы думаете, он вроде как спятил? — Да у него и на то, чтобы спятить, мозгов не хватит! — фыркнул Уолдо. Кличка оказалась на диво уместной. Во время весенней вакцинации Тупица умудрился намертво застрять ногой, а потом в расколе опрокинулся вверх тормашками и мы потратили немало ценного времени на то, чтобы поставить его как надо. В ходе биркования этот олух ободрал себе ухо о ствол сосны. В рану попала инфекция, мне пришлось вскрывать нарыв ланцетом и дренировать абсцесс; в итоге образовался рубец, и теперь поврежденное ухо свисало заметно ниже здорового. Так что теперь внешний вид теленочка, равно как и поведение, полностью исключали вероятность его попадания в «Фор эйч клаб». Однажды в начале лета с юго-запада налетела гроза, и Тупица с двумя приятелями укрылся под раскидистым дубом. В дерево ударила молния. Оба его спутника были убиты на месте, но Тупица в силу неведомых мне причин отделался лишь двадцатиминутным обмороком. Когда я прибыл на место событий и поднес огромную откупоренную бутыль с нашатырем к самому его носу, теленок встряхнул головой и завозился. Несколько минут спустя он был уже на ногах, — с виду дурак дураком, как обычно. Уолдо потом утверждал, что этот удар молнии, надо думать, вышиб из его башки последние жалкие остатки серого вещества. И вот теперь Тупица валялся на земле, а все потому, что чревоугодие этого сластоежки возобладало над здравым смыслом. Казалось, что это достойный финал, венчающий нескладную, полную ошибок жизнь. Моя статистика удачных выздоровлений коров с переполненным рубцом не то чтобы ослепительна; подозреваю, что и другим ветеринарам хвастаться особо нечем. В графстве Чокто я впервые столкнулся с проблемой переполнения рубца на ферме мистера Кента Фарриса: его коровы объелись мешанки, поставленной бродить для производства домашней наливки, и тогда моя пятидесятипроцентная норма излечения чуть-чуть превышала среднестатистический уровень. Я и по сей день ищу эффективное лекарство от этого недуга. Тупица лежал в загоне, футах в тридцати от того самого места, где появился на свет. Туша его возвышалась над землей точно гигантский прыщ, вот только глаза были по-коровьи закрыты. Бедняга намертво уткнулся носом в грязь и без поддержки непременно завалился бы на бок. Несколько раз пихнув, толкнув и потыкав его в бок, я осознал, что Уолдо лепечет что-то насчет помощи. — Док, чего делать будем? Ему как, совсем худо? А к тому времени, как Кэти вернется, мы его вылечим? Водички не принести? Может, на помощь кого кликнуть? Док, смотрите, куда ступаете! — Уолдо, успокойтесь и послушайте меня! Да послушайте же! — заорал я. — Надо воткнуть в него вот эту трубку и дать ему растительного масла, чтобы вывести из организма все лишнее. А потом закачаем в него внутривенно всяких растворов и антибиотиков. И введем ему культуру рубцовых бактерий, чтобы желудок опять заработал. Нет, к приезду Кэти он не поправится. Лечение займет несколько дней, — если он вообще выздоровеет. — Последние мои две фразы Уолдо намеренно пропустил мимо ушей. — Ну держись, держись, старина, Док уж тебя на ноги поставит, бабушкой клянусь, — слышал я краем уха, направляясь к пикапу за ворохом лекарств. Десять минут спустя, вводя раствор в яремную вену Тупицы, я изложил свой прогноз. — Не удивлюсь, если завтра к этому времени старину Тупицу вы утратите, — проговорил я. — Он не встает и даже голову от земли оторвать не в силах. Перистальтики никакой; животное сильно обезвожено. Уж слишком многое против него. — От души надеюсь, Док, что вы ошиблись. Уж и не знаю, как Кэти это воспримет: Тупица-то у нее вроде как в любимчиках. На следующий день Тупице вроде как полегчало. Он вышел из коматозного состояния и даже понюхал и немножечко пощипал травяного сена. При виде улучшения столь явного я приободрился, а также с радостью узнал, что Кэти приезжает нынче вечером. Если бы только удалось поддержать беднягу до ее возвращения, на душе у меня сделалось бы куда как спокойнее: я был уверен, что теленок еще больше воспрянет духом, заслышав знакомый голос и почувствовав прикосновение ее руки. На следующий день, заехав на ферму с обходом, первое, что я увидел, была Кэти в комбинезоне и камуфляжной кепке. Умением исцелять словно по волшебству, — в данный момент это благотворное воздействие ощущал на себе Тупица, — Кэти уподоблялась самой Флоренс Найтингейл, хотя внешне нимало на нее не походила. Теленок уже стоял на своих ногах, уткнувшись головой в пластиковое ведро у нее в руках. — Кэти, надеюсь, вы не зерном его кормите? Зерна ему пока еще нельзя, — предостерег я. — Право же, Док, вы ж меня не первый день знаете! Это просто теплая вода с электролитами: я в ней клубничное желе развела. Он же пить хочет! объявила она. — Нынче утром он почти кварту выпил. В одиннадцать получит свою рубцовую культуру, а в полдень я погляжу, не пожует ли он люцернового сенца, что я у дороги набрала. — Ну что ж, я рад, что вы дома: уж вы-то беднягу выходите! — А уж я-то как рада! — отозвалась она. — А то вы с Уолдо так и заморили бы годовалого теленочка! — Не мы ли трудились, не покладая рук, пока она где-то порхала да развлекалась, — и вот тебе благодарность! подумал я про себя. — Кстати, вы готовы сегодня прооперировать Берту, или Уолдо и не подумал с вами договориться? — осведомилась она. Бертой звали лучшую свиноматку на ферме. — Мой скальпель всегда к вашим услугам, — уклончиво отвечал я. Я понятия не имел, о чем идет речь, поскольку Уолдо и в самом деле позабыл поставить меня в известность. — А где же пациентка? — В загоне, конечно. А вы где думаете, в кухне? — Ну, у вас на ферме я уже почитай что разучился удивляться. Коров называют в честь ветеринаров и священников, опять же собачье кладбище под соснами… Когда состарившиеся питомцы Кэти покидали этот мир, она и впрямь устраивала им достойные похороны неподалеку от дома, на специально отведенном участке на опушке леса. Пару раз меня вызывали усыпить животное и поучаствовать в обряде погребения. По приезде я обнаруживал уже вырытую могилку, а рядом с ней — немного кровельной жести и горку сосновых иголок. Верный четвероногий друг покоился в красивой коробочке, внутри устланной его любимым одеяльцем или ковриком, на котором тот, бывало, спал у очага; затем импровизированный гробик аккуратно опускали в могилу и засыпали сосновой хвоей. После того и хвою, и гроб накрывали куском жести, а поверх наваливали земли. Когда с тяжелой работой бывало покончено, меня просили сказать несколько слов об усопшем. Мне не то чтобы всякий день приходилось выступать распорядителем на звериных похоронах, однако на ферме и в доме Кингов я был частым гостем, всех тамошних обитателей знал неплохо и мне не составляло труда вспомнить что-нибудь приятное о каждом животном, — так что поучаствовать в обряде погребения и проводить очередного питомца в последний путь я почитал за честь. У загона для свиней к нам присоединился Уолдо. Кэти как раз показывала мне, что не так с мордой бедняжки Берты. Я знаком велел Уолдо придержать язык, — дабы Кэти не разразилась бы очередной обличительной речью на предмет забывчивости «этих мужчин». В левом углу Бертиной пасти торчал изрядный нарост дюйма в два-три, — видимо, знаменитая свинячья бородавка. — Да, Уолдо рассказывал мне об этой неприятности, пока вы развлекались за милую душу, — соврал я. — Бородавку удалить нетрудно, вот только в толк не возьму, зачем. Сдается мне, краше наша пациентка все равно не станет, хоть пригласите первого в Голливуде специалиста по пластическим операциям. — Фыркнув, Уолдо подмигнул мне. Кэти шутливо замахнулась на меня кукурузным початком. — А что это, собственно? — уточнила она. — Возможно, доброкачественная фибропапиллома, но может статься, что и базально-клеточая эпителиома. Точно сказать не могу, пока не посмотрю гистологию, — с убийственной серьезностью сообщил я. И снова женская ручка проворно подобрала пару початков, и в голову мне полетели новые снаряды. Я поспешно пригнулся: с силой брошенный початок вполне способен причинить некоторый вред. — Вы, Док, не умничайте слишком-то! — предупредила она. — Если не остережетесь, глядишь, скажете чего-нибудь в этом роде ребятам на бензоколонке «Токси», а они, чего доброго, решат, что вы на них наезжаете! То-то пух и перья полетят! А я, между прочим, и не развлекалась вовсе. Неужто нельзя по-человечески сказать? Это рак или что? — Небось, оно самое и есть, — ехидно отозвался я. На сей раз разбросанные по земле початки валялись за пределами досягаемости, так что Кэти просто поджала губы и испепелила меня негодующим взглядом, явно недовольная моим диагнозом насчет «оно». И приятно же посмотреть на лица друзей, предварительно огорошив их изрядной дозой медицинского жаргона! Большинство моих клиентов претендовали на короткий, сжатый диагноз, изложенный на доступном английском, — на каком в Алабаме говорят, — безо всяких там хитроумных супернаучных оборотов. Однако мне очень не хотелось растерять весь свой специализированный словарный запас, столь необходимый для написания отчетов или консультаций по телефону с каким-нибудь из моих высокоученых, облаченных в белые халаты профессоров. Кэти беспокоилась, что опухоль может оказаться злокачественной; однако еще больше заботил ее внешний вид Берты, поскольку обиталище свинки и загон для выгула располагались неподалеку от весьма оживленной гравиевой дороги. Услужливые, но чересчур любопытные соседи уже не раз останавливались у дома и расспрашивали об этом досадном физическом недостатке. — Что это за штука на морде у вашей свиньи? — изумлялись они. — Никакая это не свинья, братец, а Берта Кинг! — ответствовал Уолдо. А на губе у нее всего лишь запал. Доктор отличненько его вылечит, как только мы зерно уберем. В два счета ей личико подтянет! Запал у животного — все равно что нарост на дереве. Это может быть и абсцесс, и доброкачественная опухоль, и просто твердое, неопознаваемое утолщение, однако само слово отнюдь не относится к числу научных терминов, милых сердцу составителей медицинских словарей. На время операции Кэти предпочла самоустраниться, что меня вполне устроило. Я знал, что шум и гам, неизбежные в таких случаях, ей по душе не придутся. Мы поймали Берту за кольцо в носу, — именно так свиней и ловят, и, как мы и ожидали, без пронзительного, затяжного визга не обошлось. Держу пари, слышали его миль за пять с подветренной стороны. Однако, едва начал действовать впрыснутый в вену пентобарбитал натрия, над загоном мгновенно воцарилась тишина. С самой операцией ни малейших проблем не возникло; никаких осложнений тоже не было. С трудностями мне пришлось столкнуться, когда пару недель спустя я возвратился снять швы. Не ожидая недоброго, я ступил на Бертину территорию, — и тут я сперва услышал, а потом и увидел, как свинья мчится прямо на меня, злобно всхрапывая чавкающей, слюнявой пастью. По спине у меня, прямо-таки снизу доверху, пробежал холодок. Я в панике вскарабкался на автоматическую кормушку, а свинья бушевала внизу, принюхиваясь к запаху хорошо запомнившегося чужака. Уолдо, спрятавшись за цилиндрической коробкой на пятьдесят пять галлонов, тихо ржал над моей злосчастной участью, а я с высоты сего благородного пьедестала изучал результаты своих хирургических усилий. Шрам на Бертиной морде был просто прекрасен. Собственно говоря, никакого шрама и не было. Видны были только белые швы. Я нарочно не подрезал концы, чтобы выдернуть нитки не составило труда, и теперь они торчали из пасти, словно Берта вознамерилась отрастить белые щетинистые усы, причем только с одной стороны. «Отличная работа!» — поздравил я сам себя, застыв, точно статуя, на конусообразной вершине кормушке. — Уолдо, да убери ты отсюда свою свинью! — проорал я. — Док, да это ж никакая не свинья, а Берта! — поправил Уолдо между приступами смеха. — И она отлично помнит, что вы с ней давеча сотворили! Наконец при помощи нескольких колосков из яслей Берту удалось-таки увести подальше от меня. Я торопливо слез на землю и опрометью бросился к пикапу. Оттуда я громко проинструктировал и Берту, и Уолдо, что следует делать со швами, и в мгновение ока унесся прочь. А Уолдо, согнувшись вдвое, продолжал хохотать, — хотя этого я уже не слышал. Тупица тоже поправился, и на здоровье больше не жаловался. Когда я видел его в последний раз, он пытался забодать своих сородичей, отгоняя их от трех кормушек сразу, чтобы дать волю своим неуемным аппетитам. Недавнее злоупотребление на нем ни капельки не сказалось. В ветеринарах нечасто видят косметических хирургов, однако мои и коллеги и я то и дело в косметических целях обезроживаем телят, купируем уши некоторым породам собак и, по слухам, даже скунсов, бывало, обезваниваем, хотя в ветеринарии эта процедура воспринимается «в штыки». Я же всего лишь сделал «подтяжку лица» страхолюдине-свинье. Не самое увлекательное занятие; однако приятно думать, что если удаление морщин среди свиней войдет в моду, я всегда смогу применить навыки, отработанные на Берте Кинг. 15 Я никогда не считал, что обладаю достаточными познаниями о представителях конского племени и их владельцах, чтобы считаться «лошадиным ветеринаром», хотя и получил в ветеринарном колледже всестороннюю практическую подготовку. Я уже давно усвоил, что просто знать медицину и хирургию — далеко не достаточно. Чтобы вылечить больную лошадь, а здоровой — выгнать глисты, сделать прививку и подпились зубы, ветеринару требуются прикладные умения и навыки в том, что касается различных способов фиксации, — равно как и некое «чутье лошадника», подсказывающее, пускать их в ход или нет. Людей и лошадей объединяет не только высокий интеллект и низкий болевой порог, у них и в характере найдется немало общего. Одни добродушны и покладисты, и на внешние раздражители реагируют терпеливо и безропотно; другие отличаются преподлым нравом и чуть что не по ним, так просто с цепи срываются. Но чем эти два вида различаются — так это предсказуемостью. Если в ходе последнего ежегодного профилактического осмотра конь-пациент попытался разнести хлев и изувечить всех, кто рядом, можно поручиться, что и в последующие годы он свое «шоу» непременно повторит. Сдается мне, представители рода человеческого чуть более склонны ко всякого рода «сюрпризам». Впридачу «лошадники» изрядно отличаются от «скотоводов» и «собачников». В первый раз оказавшись в обществе любителя лошадей, поневоле приходишь в замешательство, хотя подобный опыт на многое способен открыть глаза. В то время как скотоводы жалуются, что, дескать, цены на скот неуклонно падают, — владельцы лошадей благоговейно декламируют родословные, словно отрывки из Гомера и Шекспира. И если хозяева домашних любимцев с пеной у рта разглагольствуют о том, как необычайно умны и преданны их собаки и кошки, энтузиасты-лошадники рассуждают о призах, полученных на скачках, различных способах лечить колики, а также и о том, к какому именно грузовику лучше крепить прицеп для перевозки лошадей. — Так вот, есть у меня мерин, жеребенок от Веселой Белли и Четверка, который, пока его не кастрировали, ходил в производителях в «Бегущем Опоссуме». Вы, небось, слыхали, как его позабыли смазать перед тем, как в Алабаму везти, вот он и охромел. А теперь у него хронический ламинит, так что обе передние третьи фаланги изуродованы. Коновал-то ему копыта обрезал и подогнал круглые подковы, — те, что для копыт со слабыми пяточными стенками, но к тому времени у бедняги уже развился гастрит Бьюта — а кто виноват, как не ветеринар? В лошадях он вообще ни бум-бум. — Людям, далеких от коневодства, чтобы понять вышеприведенный жаргон, необходимо вооружиться словарем специфических терминов, да еще и мозгами хорошенько пораскинуть минуту-другую. Ну, то есть, не считая пассажа касательно того, что ветеринар в лошадях ничегошеньки не смыслит. Я то и дело обращался к своим учебникам по конским болезням, внимательно читал и перечитывал главы, написанные Гиббонзом, Воном, Хофманом, Уитом, Гардом и другими прославленными специалистами по лошадям, стараясь ознакомиться со всевозможными разновидностями хромоты и прочих недугов, с которыми мне приходилось сталкиваться, — и научиться диагностировать и лечить их, должным образом проведя полный осмотр пациента. Но мало-помалу я убеждался, что самое трудное в лошадиной медицине и хирургии — это научиться предвидеть результат лечения. Бесспорно, в том, что касается этого навыка, опыт — лучший учитель. Вопреки ожиданиям, «лошадником» я стал далеко не сразу. Вызов к кобыле Джеймса Брайанта лишний раз доказал это со всей очевидностью. — Доктор Маккормак, не будете ли вы так добры заехать посмотреть захворавшую кобылу? — попросил Джеймс. — Похоже, она чем-то подавилась. — Я всегда с ужасом предвкушал вызовы по поводу асфиксии, — с этой проблемой справиться непросто. Когда жадная лошадь заглатывает еду слишком поспешно, комок сухого корма размером с два кулака закупоривает пищевод длиной от четырех до пяти футов. В довершение удовольствия, застрявшая порция пищи может оказаться глубоко в грудном отделе, что чревато сущим кошмаром и для лошади, и для ветеринара. Огромный рыхлый сгусток невозможно протолкнуть вниз или вытащить, не рискуя повредить еще больше уже воспаленную и, возможно, гангренозную пищеводную выстилку. Во многих таких случаях, даже при удачном излечении, остаются зарубцевавшиеся ткани, так что у пациента возникает предрасположенность к сходным проблемам в будущем. Ферма мистера Брайанта находилась в южной части графства Самтер, у самой границы с Чокто. Я часто работал с тамошними коровами, а вот к лошади меня вызвали впервые. Дорога туда занимала минут двадцать; и за это время я успел прокрутить в уме все возможные диагнозы. «Может, просто яблоком или грушей подавилась, — сказал я себе. Однако в это мне не особо верилось: для яблок и груш было еще слишком рано. Может, у нее мыт и повреждены нервы гортани», — размышлял я. Мыт мучительное и весьма заразное респираторное заболевание у лошадей, что зачастую осложняется образованием абсцессов на лимфатических узлах шеи. Затем я подумал о ботулизме, — этот недуг, во многих местностях весьма распространенный, вызывает паралич мышц. Я уже жалел, что не справился по телефону о подробностях: меньше пришлось бы нервничать в дороге. Мысленно я дал обет — в будущем досконально расспрашивать позвонившего клиента. Свернув на короткую подъездную дорожку и выруливая к симпатичному кирпичному особнячку, я разглядел кобылу: она стояла у подсобного строения между конюшней и домом. Рядом с ней, тыкаясь мордой в вымя, топтался жеребенок. Глядя сквозь ветровое стекло, я со всей очевидностью убедился: кобыле приходится несладко. Она понурила голову, туловище ее оцепенело, и даже хвост не ходил ходуном туда-сюда, как это водится, особенно в сезон мух. Даже когда с заднего крыльца сбежал Джеймс, я так и не отвел взгляда от недужной лошади, жадно высматривая хоть какой-нибудь знак, поспособствовавший бы мне в диагностике. Но нет, долгожданный свет не воссиял! Перекинувшись с Джеймсом парой шуток, я попросил его рассказать о кобыле подробнее. — Ну, это кобылка для состязаний на короткие дистанции, годков ей восемь-десять; на нашей ферме она вот уже второй раз как приносит жеребенка. До сих пор ничем не хворала, насколько мне известно, — сообщил Джеймс. — Сегодня утром гляжу: пытается попить из корыта, да только ничего не заглатывает, — видно ж, по шее-то складочки не пробегают. Потом погрузила морду в воду до середины, думала, может, так получится; но едва отошла от корыта, вода из пасти так и хлынула. В жизни никогда такого не видел. А еще, Док, с глазами у нее что-то неладно. — Наблюдательный скотовод всегда подметит такие мелкие детали, равно как и необычное поведение, и перепады аппетита, и то, что в определеннй час животное оказалось не в привычной части пастбища. — У соседа моего не так давно с кобылой было вот точно то же самое; чем-то подавилась, бедолага. — Как ее зовут? — спросил я, поглаживая лоснящуюся шею. — Да мы ее Фанни кличем, — отвечал Джеймс. — Сам не знаю, почему; только вот привязались мы к ней. Очень скоро я уже с головой ушел в рутину осмотра. Температура оказалась повышена градуса на три, но пульс и дыхание участились лишь самую малость. Кобыле было жарко, она вспотела, и, прослушав грудь стетоскопом, я выявил странные стуки. «Верно, у нее икота», — подумал я про себя, хотя отродясь не слышал, чтобы лошадь страдала этим раздражающим недугом. Сдвинув брови и сощурившись, я шагнул назад и, уставившись на пациентку, принялся размышлять над вероятностью икоты. Кобыла тоже свела брови и косила глазом, словно и она глубоко погрузилась в мысли. Она пускала слюни, и в горле у нее что-то клокотало, точно при попытке сглотнуть. Хотя типичной картине болезни все это не вполне соответствовало, я убедил себя, что лошадь, скорее всего, и в самом деле подавилась. — Какая-то она тревожная, — встрял Джеймс. И попал в самое яблочко. Лошадь и впрямь казалась встревоженной и обеспокоенной не на шутку. Под влиянием запоздалой мысли я вернулся к кобыле и, успокоив ее несколькими ласковыми словами, ощупал ее вымя на предмет мастита или отека. — В чем-в чем, а молоке у Фанни недостатка нет, верно? — отметил я. — Ага, доится, прям как корова. Одному жеребенку с таким количеством и не управиться, — отвечал Джеймс. — Ну, давайте-ка введем ей в глотку вот эту трубку и посмотрим, не застряло ли чего внутри, — предложил я. Джеймс придерживал голову пациентки, мягко ее увещевая, а я принялся вводить трубку восьми футов длиной и три четверти дюйма в диаметре через нос и в зев. Однако трубка то и дело попадала в трахею, — кобыла упорно отказывалась сглотнуть, или просто не могла. Наконец, после нескольких попыток и неоднократного вращения, трубка проникла-таки в грудной отдел пищевода, где я ощутил некоторое сопротивление, но затем скользнула точнехонько в желудок, как ей и полагается. — Ну что, Док, прочистили вы ее? — спросил Джеймс, следя, как я вынимаю трубку. — Ощущение такое, будо что-то такое застряло у нее у самого желудка, но, кажется, я эту штуку протолкнул, — отвечал я. — Вот и славно, вот и славно, — отозвался Джеймс. — Мне эта кобылка вроде как прикипела к сердцу, хотя толку с нее — только сено зря переводит. Верно, старушка? — проговорил он, любовно похлопывая кобылу по холке и заглядывая в ее встревоженные глаза. Может, Джеймса Брайанта я и убедил в том, что все в порядке, однако себя — нисколечко. Впрочем, Джеймс обещал перезвонить мне на следующий день и сообщить, как обстоят дела. По пути домой я снова и снова прокручивал в голове симптомы, понимая: что-то я безусловно упустил. Я знал, что непременно определю, в чем беда, и разгадка окажется до крайности простой. И я готов был поклясться: лошадь вовсе не подавилась, проблема совсем в другом; ведь застрявший комок пищи так легко не проталкивается, да и икотой такие пациенты не страдают. Я подумал, а не позвонить ли кому-нибудь из профессоров моего ветеринарного колледжа и не проконсультироваться ли с ним, но побоялся, что надо мной просто посмеются — сперва в телефонную трубку, а потом и на ближайшем собрании факультета. «Глубокоуважаемые коллеги-ветеринары, — надо думать, скажет профессор своим чопорным собратьям, рассевшимся вокруг гигантского смотрового стола, — не помнит ли кто-нибудь из вас недавнего выпускника по фамилии Маккоркл или, может статься, Маккормак? — Большинство покачает головами: дескать, не припоминаем! — Этот юноша позвонил мне нынче утром с самым что ни на есть дурацким вопросом касательно асфиксии у лошади». «Сдается мне, я его помню, — промолвит в ответ какой-нибудь там полный профессор [12] . — Абсолютно в лошадях не разбирался; всегда предпочитал крупный рогатый скот и охотничьих собак. Не надо было вручать ему диплома: пусть бы еще хотя бы с годик поработал в конской клинике доктора Вона». Я судорожно сглотнул и побледнел при одной мысли о том, чтобы бинтовать ноги лошадям, проворно уворачиваясь от во все стороны бьющих копыт, еще триста шестьдесят пять дней. Нет уж, в университет за консультацией я обращаться ни за что не стану! Прибыв в клинику, я объехал здание кругом, вошел через псарню и, точно пчела к улью, устремился к учебникам, по-прежнему сваленным на полу в операционной. Может, успею по-быстрому просмотреть то, что нужно, прежде, чем Джан обнаружит, что я прокрался через черный ход. Беглый просмотр последнего издания «Конской медицины и хирургии» ничего не дал, равно как и «Хирургия крупных животных» Франка. Наконец, в качестве последнего средства, я взялся за древний истрепанный том без обложки, изданный в 1800 годах неким доктором Уильямсом, перелистал его до конца и принялся водить указательным пальцем вниз по пыльным страницам, осыпающимся по краям, просматривая алфавитный индекс в поисках слова или фразы, описывающих то, что я наблюдал своими глазами двадцать минут тому назад. В самом низу одной из страниц я прочел: «Спазм диафрагмы». Не здесь ли — причина «икоты» кобылы? Самые пустячные подробности для ветеринаров значат очень много, особенно когда с пациентами дело обстоит не то чтобы лучшим образом. И вот, волнуясь, точно студент-старшекурсник на пороге научного открытия, я торопливо перелистнул страницы ближе к началу книги, ища параграф, описывающий проблемы с диафрагмой. Я пожирал взглядом устаревшие обороты и изящно сформулированные фразы с энтузиазмом новичка, и недели не проучившегося в ветеринарном колледже. Примерно в середине страницы я отыскал строчку, — не строчку, а сущее сокровище! — которое искал так жадно. — Вот оно! — воскликнул я, захлопнул книгу и кинулся к грузовику, по пути проклиная себя за непроходимую глупость. — Что за идиот! — восклицал я. — У нее маленький жеребенок, молока хоть отбавляй, выглядит встревоженной, раздувает ноздри — все точно по книге! Коновала хуже меня, надо думать, во всей Алабаме не сыщешь! Слава Богу, что я не позвонил в Оберн и не попросил о помощи! Да надо мной бы вся ассоциация штата потешалась! Хотя, обучаясь в ветеринарном колледже, невозможно вплотную познакомиться с каждым заболеванием животных и с каждой патологией, иначе как прочитав о них в учебнике, я по-прежнему не мог простить себе того, что не сумел диагностировать такое простое заболевание у кобылы мистера Брианта. Конечно, раньше я с такими случаями как-то не сталкивался, но ведь следовало же мне призвать на помощь здравый смысл и определить, в чем дело. Не жалея шин, я объехал здание кругом — и обнаружил, что перед парадным входом припарковано несколько машин, а в дверях стоит Джан. — Милый, я и не знала, что ты здесь, пока не услышала, как дверь черного хода хлопнула. А у тебя тут посетители! Ты куда собрался? — Я всегда жалел, что мозг мой работает не так быстро, как у Джан. Она умудряется вместить больше информации в один короткий параграф, нежели кто-либо другой мне известный. — Конечно, я сей же миг ими займусь. Я собирался съездить посмотреть, как там кобыла Джеймса Брайанта, — отвечал я. Два часа спустя собаки, кошки и птички получили свою долю медицинских процедур, и я уже рассказывал Джан про Фанни и про то, что я со всей уверенностью поставил диагноз по учебнику восьмидесятилетней давности. — Как насчет позвонить туда и спросить, не лучше ли кобыле, предложил я, отлично зная при этом, какой ответ меня ждет. «Нет, ей ничуть не лучше, может, даже хуже. Я был бы очень признателен, если бы доктор вернулся и еще раз ее осмотрел», — вот что наверняка предстояло мне услышать. Несколько минут спустя я уже мчался по шоссе № 17, изо всех сил выжимая педаль, и склонялся над рулем, целиком сосредоточившись на дороге. Маленькие дети, играющие в чисто выметенных двориках, заслышав вой моего мотора и свист рассекающей воздух радиоантенны, замирали на месте и провожали меня взглядами. Гудок мой выдавал долгие очереди, когда местные, выруливая на шоссе с проселочных дорог, дерзали лишь прикинуться, будто собираются меня обогнать, а машины их сотрясались от порывов ветра и песчаных туч, что я взметывал в воздух. Тут по приемно-передающему радио раздался голос Джан. — База, слушаю, — сказал я в микрофон. — Джон, звонит миссис Брайант; говорит, что кобыле ничуть не лучше. Напротив, ей кажется, что состояние больной ухудшается; она спрашивает, не мог бы ты вернуться на ферму и повторно ее посмотреть. Мистер Брайант уже не считает, что она подавилась. — Ну что ж, значит, мы тут солидарны! — Пусть повесит трубку и высматривает в окно облако пыли! — объявил я, повторяя фразу, которую столько раз слышал от доктора Формана, моего прежнего нанимателя. — Доктор Маккормак, спасибо большое, что вернулись. Фанни вроде бы хуже сделалось, — объявил Джеймс, едва я вылез из грузовика. — Кажется, я понял, в чем проблема, Джеймс, — отозвался я. — Введем-ка ей пятьсот кубиков доброго старого кальция и поглядим, не взбодрится ли она. Очень скоро темно-бурый раствор под названием Кал-декстро №2, побулькивая, неспешно потек через двухдюймовую иглу номер шестнадцать прямо в левую яремную вену. Кобыла стояла неподвижно, разве что время от времени ржанием окликала жеребенка, — она словно знала, что для всех этих тычков, прощупываний и надавливаний имеется причина весьма веская. Жеребенок же так и танцевал на месте, вертел коротеньким хвостиком, тряс головой, — но далеко от мамы не отходил. Я знал, что спустя какие-нибудь несколько дней Брайанты смогут полюбоваться чудесным зрелищем: молодой жеребчик станет носиться по пастбищу и скакать и прыгать, точно счастливее его на ферме никого нет и не было. Пока раствор кальция с глюкозой медленно поступал в вену, мы с Джеймсом мирно беседовали о том, о сем. Уж так повелось, что владелец животного и ветеринар, чтобы снять напряжение, заводят разговор об иных, более приятных вещах. Мистер Брайант пинал землю и разглагольствовал о состоянии популяции диких индеек в южной части графства Самтер; я согласно кивал, рассеянно поглаживая шею Фанни одной рукой, а другой держа на весу бутылку с кальцием. По всей видимости, мозг самопроизвольно включает некий механизм подсознания, не позволяющий думать о неудачном исходе лечения и всевозможных сопутствующих неприятностях. Однако в конце концов владельцу стетоскопа и шприца приходится-таки посмотреть в лицо фактам и сформулировать некий прогноз. Многие клиенты робеют спросить напрямую, выживет их занедужившая лошадь или умрет. И вместо того задают вопрос-другой на предмет планов на будущее, непосредственно касающихся пациента. — Как думаете, болезнь не помешает ей зажеребиться? — полюбопытствовал мистер Брайант. — Я вот как раз собирался снова отправить ее на случку. Разумеется, ответ мой прозвучал столь же уклончиво. — Особых проблем не вижу; но думаю, вам стоит подождать денек-другой, посмотреть, как она отреагирует на лечение. И помните: если вы повезете ее на север графства или хотя бы за несколько миль отсюда, в Чокто, для нее это чревато стрессом, так что может случиться рецидив. — Я готов был поручиться, что ни словом не погрешил против истины; однако на вопрос Джеймса не ответил-таки однозначно ни да, ни нет. Затем владелец Фанни спросил меня, что я порекомендую в отношении питания на ближайшие несколько дней, равно как и на весь примерно шестимесячный период, пока она кормит жеребенка. Последовали еще несколько вопросов по существу, прежде чем Джеймс отважился-таки подступиться к главному. — Как думаете, она-таки выкарабкается? — вопросил он извиняющимся тоном. К тому времени кальций неспешно поступал в кровь вот уже пятнадцать минут, и на моих глазах пациентка преображалась словно по волшебству. Дыхание ее выравнялось, «икота» почти прекратилась, тревожное выражение на морде тоже исчезло. По мере того, как минуты текли, я обнаружил, что на меня снизошла некоторая доля того апломба, что мне доводилось наблюдать у прославленных светил конской ветеринарии, — тех, что на вызовы ездят в огромных роскошных автомобилях и не иначе как в костюме. — О да, сэр, полагаю, с ней все будет в полном порядке. Думаю, уместно было бы ввести некоторые изменения в ее рацион: я сей же миг все для вас запишу. — Последние капли лекарства ушли по трубке в кровь, я извлек иглу и помассировал место укола, — ну ни дать ни взять, заправский специалист по лошадям из Кентукки! Затем я помыл оборудование, убрал все в пикап, а Джеймс повел Фанни через двор к корыту с водой. — Доктор, а ведь ей, кажется, и в самом деле лучше. Гляньте, да ведь она пьет! — воскликнул Джеймс. — Да, сэр, вы абсолютно правы, — небрежно обронил я. «Думаю, я и впрямь вполне мог бы заниматься лошадьми, — размышлял я про себя. — Конечно, пришлось бы обзавестись машиной попригляднее, каким-нибудь там «кадиллаком», и парочкой новомодных костюмов, и галстуком-ленточкой с изображением лошадки». Я широко ухмыльнулся, представив, как, вырядившись таким образом, я торжественно въезжаю прямо на ринг всех окрестных конных выставок — и произвожу изрядный фурор. Возможно, при мне даже будет ассистент или хотя бы подручный, — чтобы носил черный чемоданчик, открывал ворота и придерживал лошадей, в то время как я безошибочно ставлю наводящие ужас диагнозы и сообщаю владельцам и всем собравшимся положение дел касательно здоровья очередного пациента, — пока при мне мои древние учебники, разумеется. Но вот голос нынешнего моего клиента вернул меня с небес на грешную землю. — Док, у меня тут штук двадцать пять телят надо привить от болезни Банга. Не возьметесь? Перекусив на крыльце куском пеканового пирога, я набросал рекомендации на предмет кормления, затем мы справились с календарями и назначили день для вакцинации. Внося дату в свою записную книжечку, я чувствовал, что статус мой слегка понизился, — от прославленного специалиста по лошадям до заурядного «коровьего доктора». Перед отъездом я еще раз глянул на Фанни, что мирно пощипывала травку перед конюшней, бодро помахивая хвостом. То и дело она притопывала передней ногой, прогоняя навязчивого слепня. Икота исчезла, ноздри пришли в норму, глаза прояснились. Сколь чудесным образом преобразилась моя пациентка за какой-нибудь час! — Доктор Джон, спасибо вам большое за то, что вы сделали, — проговорил мистер Брайант, вручая мне чек. — Сдается мне, в лошадях вы разбираетесь лучше всех прочих ветеринаров, вместе взятых. Как уже, должно быть, догадались записные «лошадники», у Фанни была эклампсия, нарушение метаболизма, которым порою страдают недавно ожеребившиеся кобылы. Допотопный учебник подсказал мне, что «спазм диафрагмы, характеризующийся ритмичными стуками в грудной клетке, классический симптом эклампсии у кобылы в послеродовой период». По сути дела, это — тот же самый недуг, что я диагностировал у только что ощенившейся собачки Хэппи Дюпри. Причиной его служит резкое понижение кальция в крови. По мере того, как наполняется вымя, богатое кальцием молоко вытягивает кальций из крови, и в ряде случаев развиваются симптомы эклампсии. Острая нехватка кальция в организме порой наблюдаются и у других животных, особенно у молочных коров: у них такое заболевание называется родильным парезом или молочной лихорадкой. У коров болезнь развивается куда быстрее и протекает куда серьезнее: обычно пациентку обнаруживают уже лежащей, и, при отсутствии своевременной помощи, исход бывает летальным. Стандартное лечение заключается в том, чтобы медленно ввести в вену глюконат кальция, причем улучшение наступает мгновенно. Некоторые мои клиенты из числа скотоводов Чокто окрестили лекарство «снадобьем Лазаря», после того, как на их глазах корова, распростертая на земле в коме, вставала и шла на своих ногах менее часа спустя после инъекции кальция. Мне всегда доставляло неизъяснимое удовольствие наблюдать за потрясенным лицом клиента при виде такого «чуда». Впридачу, я чувствовал, что помог не только корове, но и целой семье. Еще минута-другая — и, обменявшись рукопожатием, улыбками и помахав друг другу на прощанье, мы расстались. И я покатил на юг в настроении весьма приподнятом, заново прокручивая в голове историю с Фанни и «архивируя» весь сценарий в дальних уголках сознания. Суждено мне в один прекрасный день стать знаменитым специалистом по лошадям или нет, в тот момент я поклялся никогда больше не ошибаться в диагнозе только потому, что не осмотрел пациента должным образом, не сопоставил всех обстоятельств и не призвал на помощь самый что ни на есть кондовый, «конюшенный» здравый смысл. Мой коллега доктор Дилмус Блэкмон сформулировал эту мысль наиболее удачно: «Больше упустишь по невниманию, чем по незнанию!» 16 Складывалось впечатление, что после того, как я «чудесным образом» исцелил Фанни, кобылу мистера Джеймса Брайанта, наша «лошадиная практика» изрядно умножилась. Хотя сам я отнюдь не распространялся во всеуслышание о «блестяще» поставленном диагнозе и «высокопрофессиональном» лечении пациентки, страдающей эклампсией, именно эти эпитеты чаще всего фигурировали в ежедневных обсуждениях истории с Фанни и прочих текущих событий в сельских магазинчиках северного Чокто и южной части графства Самтер. Если верить слухам, пересказываемым в парикмахерской Чаппелла и в кооперативном магазине кормов, здравоохранение лошадей и по достоинству оцененная квалификация «этого ветеринара из Батлера» служили главной пищей для разговоров на протяжении нескольких дней после моих визитов на ферму Брайанта. Продавцы, их подручные и постоянные покупатели обсуждали и критиковали происшедшее, просто-таки фонтанируя всевозможными сведениями, многие из которых, как и следовало ожидать, были очень и очень далеки от истины. — Я слыхал, у вета нужного лекарства не нашлось, так что ему пришлось сгонять в Меридиан и позаимствовать немного у доктора Тилла, — якобы утверждал один. — Не-а, все было не так, — возражал продавец постарше и поавторитетнее. — Болезнь-то оказалась такая редкостная, что он вернулся в офис, позвонил лучшему ипподромному доктору из Кентукки и проконсультировался с ним на всякий случай, чтобы, не дай Бог, не напортачить с диагнозом и лечением. Я своими ушами слышал, как этот парень со скачек сказал, будто доктор Джон все делает как надо, и что на его месте он бы пользовал кобылу точно так же. И это еще не все! — А что дальше-то? — спрашивал подручный, изумленно расширив глаза и облокачиваясь на бочонок с гвоздями. — Он предложил доктору Джону работу — тут же, с места в карьер. Посулил ему в два раза больше, чем он получает здесь, — пусть только приедет. А заниматься ему придется только чистокровными скакунами, и не иначе. — Ну, а наш вет что? — переспросил другой подручный. (И слово «наш» в подобном сочетании пришлось мне куда как по душе!) — Не скажу в точности, что он ответил, но слышал я вчера в магазине в магазине Джо Уорда, что жена его всякий день кладет деньги на счета в обоих батлеровских банках. Люди видели, как его грузовик как-то раз на той неделе припарковался перед банком «Суитуотер». Так что яснее ясного: здесь, в Чокто, он денежки лопатой гребет, так что с какой стати ему перебираться на север, где и говорят-то не по-человечески, и холода стоят жуткие! А то вы не видите, как он каждый день носится по здешним дорогам туда-сюда, порою и не единожды! — В самую точку попал! В толк взять не могу, как человеку может захотеться жить где-нибудь кроме здешних мест, э? — Все головы согласно закивали: это собеседники всерьез задумались над горестной судьбой живущих в иных краях. — Да он по четвергам на ливингстонском аукционе загребает довольно, чтоб как сыр в масле кататься, — объявил кто-то из скотоводов. — Плюс я всякую неделю вижу, как он коров проверяет на бруцеллез, да свиньям прививки делает. А на прошлой неделе какая-то дамочка прикатила к нему с больной собачонкой; не говоря уж о том, что ему то и дело приводят стельных коров да занедуживших лошадей. Не знаю, где только люди набираются сведений столь превратных, безграмотных и заведомо неверных, однако, как я уже убедился, этим славится далеко не одна только западная Алабама. Слушая разглагольствования о том, что, якобы, приключилось с бедолагой Фанни, я лишь улыбался: дескать, пусть себе болтают! Для сельского ветеринара лучший способ связи с общественностью — это слухи и сплетни, и в особенности — пересуды в сельских магазинчиках. Потому не скажу с уверенностью, увеличилась ли моя практика благодаря тому, что во мне оценили и признали эксперта по лошадям, или, может статься, благодаря погожему лету, — в это время «лошадники» чаще ездят верхом и больше внимания уделяют здоровью своих питомцев. Джан, прагматик до мозга костей, уверяла, что разгадка проста: ведь я — единственный специалист в округе с тех пор, как Карни Сэм Дженкинс, доморощенный ветеринар и философ-всезнайка, вроде как ушел на покой. Собственно говоря, он не то, чтобы удалился от дел; просто он стал куда более разборчив насчет приема пациентов и все случаи, требующие хирургического вмешательства, переломы и большинство проблем с лошадьми передоверял нашей клинике. Самому мне казалось, что расширением практики мы обязаны людской молве, однако я знал: права, как всегда, Джан. Следующим воскресеньем, во второй половине дня, мой закадычный приятель Лорен и я стояли в офисе гольф-клуба, беседуя с менеджером, мистером Идрейном Доггеттом, в предвкушении партии в гольф с нашими местными профи, Билли Дейвисом и «Титаником» Томпсоном. Никому еще не удавалось победить этих двоих, так что мы вот уже несколько недель тренировались по утрам в преддверии великого испытания. — Идрейн, мне ведь непременно позвонят с просьбой приехать осмотреть заболевшую лошадь. Уж, пожалуйста, не вызывайте меня с поля, разве что случится что-то экстренное, а то если мы не пройдем все восемнадцать лунок, так пари считай что проиграно, — попросил я. — У меня такое предчувствие, что именно сегодня мы этих парней «сделаем». — Они, между прочим, каждый Божий день тренировались да сговаривались, — предостерег Идрейн. — Так ведь и мы тоже, только с утра пораньше. Они, конечно, нас «просекли», да только нам-то что за дело! — гордо объявил я. — А раз уж я здесь, дайте-ка мне упаковочку черных мячей «Титлейст«типа «сотка». — Думается мне, они и впрямь все про вас знают: слыхал я, как они называли вас «подметателями росы», — прошептал мистер Доггетт, перегибаясь через стойку. — Но, Док, пожалуй, не стоит вам играть мячами с таким высоким показателем плотности. Если удар приходится не в самый центр, ощущение такое, словно по стальному шару кочергой бьешь. Такие мячи — для игроков поопытнее, вроде Дейвиса с Томпсоном. Мгновение я глядел на него, гадая, не отразится ли его мнение о моих талантах в области гольфа на моем тщательно отработанном свинге [13] . Однако, судя по безмятежному выражению лица, Идрейн и не подозревал, что замечание его, возможно, чревато психологическими эффектами и, того и гляди, подпортит мне игру. А ведь самолюбие и боевой дух игроков в гольф так уязвимы! — Да ладно, уж сегодня я силы не пожалею, — поклялся я, стараясь избавиться от неприятного осадка на душе. — И, ради всего святого, помните: отвечайте всем, что я перезвоню, как только вернусь, — если, конечно, случай не экстренный. А в случае там пустяка какого-нибудь, типа бородавки на носу у пони или, скажем, лошади, которая вот уже месяц как ослепла, так дело терпит. — Все понял. Надеюсь, вы с Лореном зададите им хорошую взбучку, прошептал Идрейн, снова облокачиваясь на стойку и нервно оглядываясь: не ровен час, кто прознает об этаком фаворитизме! — Однако, кто бы уж там ни победил, главное — сыграть как можно лучше! — И я тут же пожелал про себя, чтобы Идрейн взял свои слова обратно. Десять с половиной лунок мы прошли без сучка, без задоринки. На каждой лунке мои посылы оказывались лучше лучшего, а все благодаря недавним тренировкам. Я изрядно усовершенствовал свинги, а новехонькие мячики высокой плотности взмывали ввысь и летели вдаль прямо как у Сэма Снида [14] . Лорен выделывал настоящие чудеса своей короткой клюшкой, так называемым паттером, загоняя мячи в лунки с ловкостью победителя турниров. Билли и Ти угрюмо молчали, и лишь изредка что-то бормотали себе под нос. — Да дурень просто не в себе, — проворчал Билли, когда я послал мяч на триста ярдов. — А у меня, как на грех, коленка ноет. Небось, поэтому патты [15] и не ладятся. — Лорен, видать, совсем сбрендил, — засопел Ти, едва брошенный с дистанции в двадцать футов мяч ударил точнехонько в дно лунки со счетом «игл 3» [16] . — А тут еще желчный пузырь разболелся, хоть помирай. Какие уж тут драйвы [17] ! — Забавно, как игрока в гольф начинают одолевать разные боли и недуги, когда противник явно одерживает верх! — Билли, нам остается лишь уповать, что Шальной Эдди Нили опять упьется в стельку, въедет на своем старом драндулете на одиннадцатый грин [18] и увезет Дока врачевать какую-нибудь там корову. — При воспоминании об этом происшествии, имевшем место пару месяцев назад, мы так и прыснули. Дела шли так хорошо, что я знал: ничего уже не испортит этого долгожданного солнечного денька. Впервые за всю мою карьеру гольфиста всякий раз, как клюшка соприкасалась с мячом, мяч летел куда следует, и благодаря играючи достигнутому превосходству над противником наше самомнение воспарило до небывалых высот. Вести себя по-джентльменски, как принято на поле, и сдерживать ликование нам с Лореном становилось все труднее. На протяжении многих месяцев мы с неизменным постоянством бывали побеждены и посрамлены якобы превосходящими игроками, и это не могло не сказаться на нашей уверенности в себе, но сегодня настал наш великий день, и остановить нас уже ничто не могло. Я так глубоко ушел в мысли о том, как лучше нанести следующий удар или пройти очередную лунку, что словно перенесся в иной мир, и даже не задумывался о том, что за трагедия или чума, грозящая животному царству, возможно, таится среди полей и пастбищ реального мира. Но как только мы дошли до одиннадцатого грина, я очнулся от гипнотического транса: мототележка, ломая упавшие ветки и сучья, с треском продиралась сквозь заросли лаконоса по «бурьяну» [19] между одиннадцатой и двенадцатой дорожками. Конечно, это был мистер Доггетт; и нацелился он точнехонько на нашу четверку. — Как, опять? Ох, нет! — простонал я. — Я же просил Идрейна не передавать мне никаких сообщений! — Не-а, ты велел ему не появляться на поле, разве что случай окажется экстренным! — поправил Билли. — Вы все помните, что это за лунка, правда ведь? — уточнил Лорен. — А то как же! Это — лунка Шального Эдди Нили, — проговорил я. — Вот вам и невезение! — Мистер Титаник, Идрейн только что спас наши шкуры! — объявил Билли. Вот теперь противники наши, сияя улыбками, принялись радостно отплясывать джигу, в то время как мы с Лореном точно окаменели, и в наших посуровевших лицах отразилось глубочайшее уныние. Но наконец, взяв себя в руки, мы зашагали навстречу тележке в предвкушении вполне предсказуемых новостей. — Док, мне страшно не хочется вас отрывать, но тут позвонил один парень из Маунт-Стерлинга, просит вас приехать как можно скорее, усыпить годовалого жеребчика. Последовала недолгая пауза: все четверо «переваривали» услышанное, пытаясь обнаружить в послании некий скрытый смысл. Наши противники уже двинулись к своей тележке, стягивая перчатки и рассуждая о том, как же им повезло. В конце концов, раз восемнадцать лунок мы не прошли, пари не считается! — Усыпить жеребчика. Я не ослышался? — Я оглянулся на стартовую площадку: следующая четверка уже радостно спешила к своим драйвам. Судя по беспечному смеху, этих игроков от хотя бы мысли о вызове к захворавшей лошади отделяли по меньшей мере миллион миль. — Ага, верно. — Это все, что он сказал? — Ах, да, у него еще один конь загнал себе в брюхо ветку фута в три. Кажется, этот парень хочет, чтобы вы и его посмотрели, раз все равно приедете. — Идрейн, а это не шутка, часом? Звучит прямо как очередной прикол Дейва Барра Татта. Дейв Барр, еще один полупрофессиональный игрок в гольф, вечно разыгрывал своих так называемых друзей. — Нет же, Док, я правду говорю. Этот тип уверяет, что своими глазами видел, как все было: от ствола сосны отходил здоровенный острый сук, конь скакал мимо — и напоролся прямо на него. Ветка прямо так и вошла в брюхо, вместе с корой — а потом обломилась. — А что конь, пал? — Нет, в лес умчался. Лорен, закурив сигарету, отрабатывал патт у противоположного края грина, но, заслышав незамысловатый, протяжным голосом изложенный рассказ мистера Доггетта о досадном инциденте с инородным телом, он рухнул на колени, сотрясаясь от смеха. Оба наших противника последовали его примеру, и очень скоро какофония хохота эхом прокатилась по обсаженной соснами дорожке. Со всей очевидностью, повод для смеха был не самый подходящий, но, представив себе подобное шоу, мои приятели просто не могли сдержаться. — ЭЙ, ВЫ, ТАМ! А НУ, ПОШЛИ ВОН С ГРИНА! — Разгневанный представитель группы, стоящей в ста ярдах позади, на дорожке, сложив ладони рупором, орал на нас за то, что торчим без дела у лунки. Раздраженно подбоченившись, они с негодованием взирали на наше бурное веселье. — Пойдем-ка отсюда, пока нас не продырявили, — заорал я. — Здравая мысль, Друган, — согласился Лорен, вытирая слезы полотенцем для гольфа. — По крайней мере, нас это утешит. — Обе мототележки развернулись и покатили к зданию клуба, каждая — по своему маршруту, а Лорен все еще пофыркивал себе под нос. Билли и Ти, сияя улыбками и смеясь своей удаче, направили тележку в ту часть поля, что отводилась для тренировок. — А ведь это был наш последний шанс им всыпать, верно, Лорен? Так хорошо нам уж не сыграть; и они нам этого не забудут. — Так, Друган, это ж все равно что начать свой бизнес. Попытка не пытка, как говорится, а ежели провалишься, так люди скажут: «Ну что ж, он ведь банкротства почти избежал!» Мысленно я «заархивировал» этот милый «лоренизм» в глубинах подсознания для будущего пользования. Нравятся мне люди, в избытке наделенные практической сметкой, — те, что способны попытаться создать хоть что-то из ничего. От поля для гольфа до фермы ехать было каких-нибудь пять минут, и благодаря мистеру Доггетту сам владелец, его жена и по меньшей мере с дюжину ребятишек школьного возраста поджидали ветеринара во дворе. Взрослые и детишки постарше расселись на нескольких стульях и на перевернутых цинковых ведрах, а малыши возились, боролись, гонялись друг за дружкой и играли с двумя шелудивыми дворняжками. Дынные корки и почти опустевший кувшин лимонада свидетельствовали о том, что происходило во дворе последние час или два. При виде мирной семейной сцены я не сдержал улыбки: и это, и явная серьезность травмы, полученной жеребчиком в результате столкновения с веткой, отчасти смягчили, хотя и не вовсе уняли мою досаду. Шутка ли: вызвать человека с поля в преддверии великого и, возможно, единственного мгновения славы на спортивном поприще! Поприветствовав всех собравшихся, я задал традиционный вопрос. — А где лошадь? — Мальчики отправились в лес, ловят кобылку, у которой в боку сук торчит. А пока ее ищут, не усыпите ли вы мне вот этого жеребчика? — А в чем дело? С ним что-то не так? Ветеринаров частенько просят гуманным способом умертвить ту или иную животину. Однако обычно речь идет о пациенте дряхлом, страдающем неизлечимым недугом, или жертве какой-нибудь серьезной, непоправимой травмы. Умышленно оборвать жизнь домашнего любимца, лошади или другого животного — работа не из приятных, но когда все заинтересованные лица согласны, что пора положить конец страданиям бедняги — тут уж ничего не попишешь. Я считаю, долг ветеринаров — помочь своим клиентам принять столь тягостное решение и сделать все, что в их силах, чтобы процесс оказался как можно менее болезненным. Но впервые в жизни я столкнулся с просьбой умертвить коня, с виду абсолютно здорового. — Да нет, сэр, просто уж больно достал он меня: вот не дает недоуздок на себя надеть, и точка! Такой недотрога: уж и головы не коснись, и ушей не замай, да еще и придурок вдобавок! — пояснил хозяин, указывая на гнедого годовичка в загоне перед конюшней. Жеребенок выглядывал из-за ограды, насторожив уши и пытаясь вычислить чужака. Собеседник мой не казался ни запальчивым, ни жестоким, однако у меня, что называется, шерсть на загривке встала дыбом. Я вдохнул поглубже — и заговорил. — Видите ли, я не усыпляю здоровых животных без веской на то причины, — объявил я. Губы мои непроизвольно поджались, как всегда, когда я начинал горячиться, — эту досадную привычку я приобрел за последние несколько лет. — Может, у него с ушами что не в порядке? Вы не смотрели? — Так я ж его даже поймать не могу. Он у меня с руки ест, но стоит поднести руку к морде, он как вздернет голову, как развернется, как начнет брыкаться! А мне терпеть прикажете? — Да, сэр, все понимаю. А не принесете ли вы ведро чего-нибудь вкусного: посмотрим, не смогу ли я помочь беде. Как его зовут? — Да никак его не зовут. Я его Придурком кличу. «На себя бы посмотрел», — подумал я про себя. Я принес из машины аркан, недоуздок, петлю для зажимания морды и черный чемоданчик, и разложил все, кроме тридцатифутовой веревки, у самой ограды. Мгновение спустя жеребчик уже ел у меня из рук, как и предсказывал хозяин. Но едва я левой рукой почесал ему нос, годовичок резко вскинул голову и захрапел. Понять, что он имеет в виду, труда не составило. Я поставил ведро с кормом на землю и зашагал прочь, словно утратив к жеребенку всякий интерес. — Не лезь ко мне — хуже будет! — явно предупреждал он на своем «лошадском» языке. — Вы не возражаете, если я его заарканю? — спросил я. — А то он так и не угомонится. — Да Бога ради, — согласился владелец. — Тогда не выйдете ли вы все за ограду, пока я его ловлю, — а то ему мои действия по душе не придутся. — Загон мгновенно опустел, точно объявили воздушную тревогу. Когда жеребенок в третий раз поднял голову над ведром, я набросил петлю ему на шею. Разумеется, переполох поднялся жуткий! Как это водится у брыкливых лошадей, он прыгал, лягался, визжал, и даже извергал газы короткими порциями, куда как мелодично! — но я крепко держал свой конец веревки, невзирая на то, что меня едва не волочили по загону. Тут происходящим заинтересовались собаки: очень скоро они включились в шум и гам, оглушительно лая и пытаясь ухватить жеребчика за задние ноги и прочие доступные места. — А ну, пошли прочь! Домой, Герцог! Вон отсюда, Лобо! — заорал кто-то. Двое детей постарше подобрали с земли несколько камней и принялись швыряться ими в собак. К сожалению, целая горсть полетела в общем направлении загона, и один пришелся меня в ногу. «Оу!» — громко возопил я и стремительно затанцевал назад, уклоняясь от нового шквала снарядов, что, кстати, помогло разогнать собак. Очень хотелось потереть ушибленное место, но я гордо воздержался, демонстрируя зрителям, какой я крепкий орешек. — Черт подери, Билли Джо, ты ж в человека попал! — отчитал сына отец. — Ты что, целиться разучился? — Псы тем временем отступили к внешнему периметру ограды и наблюдали за происходящим, просунув морды над нижней доской, нервно облизываясь и поскуливая, — видать, мечтали еще хоть разочек цапнуть привязанного жеребчика за ногу. Как ни странно, едва мы избавились от собак, жеребчик вскорости приутих, и я, выбрав крепко врытый столб, дважды обмотал его веревкой. Две минуты спустя все семейство уже тянуло за свободный конец, а я размахивал руками перед пациентом, — и вот, наконец, годовичок уткнулся мордой точнехонько в столб. Я благоразумно решил провести осмотр ушей из-за ограды, перепрыгнул на другую сторону и надел на морду петлю. Петля или скоба, если она надета правильно, вызывает «легкое неудобство», так что лошадь отвлекается от всего прочего, что вы с ней делаете, и задача ваша изрядно упрощается. Так что одной рукой двигая петлю туда-сюда, — развлекательное занятие, что и говорить! — другой я потянулся к левому уху жеребчика, одновременно отпихивая одного из псов, что твердо вознамерился еще хоть раз отведать конского мясца. Жеребенок пронзительно ржал, дрожал и встревоженно косил на меня глазом. Я ухватил распухшую, хрящевую часть наружного уха и развернул его пальцами. К моему изумлению, внутри обнаружились десятки клещей и полным-полно сухой, запекшейся крови. Я мог бы и сразу догадаться, в чем проблема, поскольку то же самое бедствие зачастую поражает и собак. Помню я одного пса: он так мучался болью, что извлекать единственного клеща, виновника всех его страданий, пришлось под общей анестезией. — Вот в чем его проблема. Тут, небось, целая дюжина клещей, а то и больше, — объявил я, заглядывая внутрь уха. Все зрители, вытянув шеи, прильнули к ограде. Я извлек щипцами здоровенного, налившегося кровью членистоногого и продемонстрировал его всему собранию. — Видите, ножки дергаются. У него их целых восемь, — сообщил я, практикуясь в педагогике. Люблю, когда подрастающее поколение проявляет живой интерес к чудесам биологии. — Бр-рр, гадость! — заныли те, кто под это описание не подходил, корча рожи и поспешно ретируясь с показательной операции. Но один-два любителя научных открытий остались сидеть верхом на заборе, в предвкушении новых сюрпризов. — Давайте введем ему транквилизатор, тогда можно будет спокойно удалить этих кровососов. Держу пари, ему сразу станет куда лучше, верно? Все со мной согласились, кроме отца: тот промолчал, пристыженно глядя в землю: видимо, совестью мучался, вспоминая о своих планах насчет эйтаназии. На то, чтобы удалить клещей, вычистить и залечить уши и ввести антибиотик и столбнячный антитоксин, у меня ушло пять минут от силы. Транквилизатор подействовал так эффективно, что, когда я освободил пациента, тот и с места не стронулся: глаза его были закрыты, из пасти текла слюна. Тем временем старшие дети обнаружили неподалеку от конюшни и второго пациента, так что, желая работать в условиях более спокойных, я предложил запереть псов в яслях. Снова оказаться под градом камней мне отнюдь не хотелось. Затем я поставил грузовик в сотне ярдов за конюшней, а дети принесли пару ведер воды. Маневрируя между пеньками сосен и амбровыми деревьями, я думал про себя, как часто ветеринаров вызывают к животным, страдающим от «инороднотелита». Я вспоминал бесчисленные проглоченные рыболовные крючки, застрявшие в глотке иголки и кости, аптечные резинки, стянувшие щенячьи шеи. Собаки вечно давятся резиновыми мячиками, кукурузными кочерыжками, камушками и даже всяким хламом из перевернутых мусорных баков. Коровы зачастую проглатывают длинные куски проволоки, что порой прокалывают стенку второго желудочного отдела и вылезают наружу. А у лошадей, как правило, то гвоздь в копыте застрянет, то в тело воткнется что-нибудь деревянное. Мальчики уже отловили смирную старую серую кобылу и надели на нее недоуздок, однако она упорно отказывалась стронуться с места, предпочитая относительный покой молодой сосновой рощицы. Я осторожно подошел к ней и принялся ласково уговаривать и поглаживать кобылку, даже не пытаясь рассмотреть рану, пока не пойму, как лошадь реагирует на чужаков. Когда я почесал ей спину ближе к хвосту, почти совсем седая шерсть так и полетела во все стороны. Что заставило меня задуматься об общем состоянии здоровья моей пациентки: например, давно ли ей выгоняли глистов? Летом и осенью шерстный покров у здоровых лошадей обычно бывает блестящим и гладким. Затем взгляд мой скользнул к передней части туловища — и при виде подобного зрелища я просто-таки оторопел. Чуть выше холки зияла рваная рана дюйма четыре в диаметре, а из нее торчала острый, сучковатый кусок дерева дюйма три толщиной — явно древесная ветка. Вокруг раны растеклась кровь, и несколько длинных, запекшихся ручейков тянулись до самой левой ноги. Учитывая всю серьезность этой необычной травмы, крови пациентка потеряла относительно немного. Дальнейший осмотр выявил очертания крупного цилиндрического предмета под самой кожей, что уходил назад и заканчивался где-то у бедра, примерно футах в трех от открытой раны. Мне доводилось слышать, как ветеринары постарше и поопытнее рассказывают про инородные тела, застревающие у лошадей в самых невероятных местах, но обычно то бывал, что называется, застольный треп, и я воспринимал эти байки весьма скептически. И только теперь я осознал, что, возможно, коллеги мои ни словом не солгали. Те несколько членов семьи, что нашли в себе силы выйти посмотреть на раненую кобылу, заговорили все одновременно, но болтовня их прошла мимо меня: я сосредоточился на насущной проблеме примерно так же, как концентрировался на ударах час назад на поле для гольфа. Наконец я отступил на шаг и выслушал свидетеля происшествия. — Да рассказывать-то тут, в сущности, и нечего, — сообщил старший из мальчиков. — Она бежала себе вприпрыжку, как всегда, а от соснового ствола сук отходил, она с ним и не разминулась. Вижу: напоролась со всего размаха, ветка хрустнула, она вроде как пошатнулась, остановилась, огляделась, пару раз куснула себя за бок. А потом в лес захромала. Я сразу и не понял, что сук у нее в боку торчит, а потом глядь: на дереве-то его и нет, и на земле тоже не валяется. — Братики и сестренки, слушавшие с широко раскрытыми глазами, согласно закивали. Держу пари, в том, что касалось изумленно распахнутых глаз, я мог дать им сто очков вперед. Удалить ветку из организма лошади, как хотелось бы верить, труда бы не составило, но впридачу существовала большая вероятность занесения инфекции. Кто знает, сколько сосновой коры и шерсти застряло в мышечной и соединительной тканях по пути проникновения инородного тела? Входное отверстие раневого канала было просто-таки забито корой, так что я надеялся, что по мере вхождения внутрь сук был более-менее ободран. Я осторожно потянул за оголенную часть ветки, пытаясь слегка расшатать ее; кобылка нервно затопталась, но дерево засело так крепко, что едва двинулось. Хотя я понятия не имел, куда именно ушел второй конец, я предположил, что, если бы сук пробил брюшную полость и задел внутренние органы, пациентка была бы в шоке, а, возможно, что и уже мертва. Потому я собирался действовать, исходя из предположения, что ветка застряла в тугих мышцах передней части бедра или, возможно, в области тазовой кости. В который раз мне отчаянно захотелось воззвать за советом и консультацией к кому-нибудь из более опытных коллег. Но здесь, в глуши, приходилось принимать решение самостоятельно, на свой страх и риск. Кобылка оказалась спокойная, неагрессивная, однако, прежде чем продолжить, я ввел-таки ей большую дозу транквилизатора. Затем я сбрил шерсть в той области, где, по моим расчетам, скрывался второй конец ветки, протер нужный участок и ввел местную анестезию. В любом случае, второе отверстие мне понадобится, чтобы как следует промывать раневой канал и закачивать антибиотики по мере того, как пациентка пойдет на поправку. План мой заключался в следующем: определить, где находится второй конец ветки, подтащить его к входному отверстию, а затем попросить кого-нибудь из членов семьи поопытнее взяться за торчащий конец и извлечь сук при помощи экстрактора, — это устройство представляет собой шестифутовый металлический прут, на котором крепится ворот и трос. На противоположном конце находится Y-образное устройство под названием «задоохватчик»: при извлечении крупного зародыша оно размещается у коровы «в тылу». В данном случае я собирался установить «задоохватчик» у самой холки лошади, закрепить трос на торчащем конце ветки, а потом помощник выкрутит ее из раны, пока я толкаю с противоположного конца. Притащив из грузовика все необходимое оборудование и медикаменты, я поулыбался своему здравому смыслу и кондовой изобретательности: интересно, а додумались бы до такого плана мои умудренные коллеги, специалисты по лошадям из Кентукки, разодетые в пижонские итальянские костюмы и разъезжающие на «кадиллаках»? Представив, как в отдаленном будущем в один прекрасный день в баре я поведаю эту историю группе «зеленых» новичков, я с трудом сдержал смех. Я заранее знал, что они скажут, как только я уковыляю в постель. — Неужто старый болван ждет, что мы поверим в эту брехню? Дряхлая развалина от жизни совсем отстала, да и память никуда не годится, — скажет один. Остальные удрученно покачают головами. Все еще улыбаясь, но уже не хихикая, я энергично взялся за бритву и мыло, подробно разъясняя, что собираюсь делать, точно передо мной на галереях операционной расселись студенты-ветеринары четвертого курса опираясь руками и подбородками о бортики и напрягая слух, чтобы не упустить ни единого слова, ни единой интонации. На этой стадии большинство колледжеров только-только начинают осознавать, что решения всех проблем со здоровьем животных невозможно ни почерпнуть, ни заучить из книг. Теоретических познаний недостаточно; впридачу к ним в доселе неслыханных и невиданных ситуациях требуется еще и творческий подход. Десять минут спустя я уже проделал шестидюймовый разрез точнехонько перед бедренной костью, рассекая мышцы все глубже, пока не почувствовал под пальцами деревянный объект. По счастью, ветка вошла в мясистую часть бедра, и, слегка потянув, я обнаружил, что вполне могу ее сдвинуть. Я надел на морду лошади петлю и объяснил, как управляться с экстрактором. Очень скоро, при помощи техники «тяни-толкай», мы сдвинули сук с мертвой точки: на моих глазах бугор исчезал, — вот так котенок ползет под ковром. Я осторожно проталкивал деревяшку вперед, когда же она, наконец, с чавкающим звуком вывалилась наружу, моя рука, замотанная рукавом, и все предплечье скрылись под кожей, а из раны показались кончики пальцев. Доведись широкой публике наблюдать зрелище столь отталкивающее, зрители бы с воплями бросились в лес, — а самые творческие натуры, возможно, предложили бы использовать эпизод в фильме ужасов. Тем не менее, пальпирование никаких серьезных повреждений не выявило, и я приступил к рутине промывания — ввел огромный желудочный зонд и принялся щедро прокачивать через гигантский раневый канал туда-сюда слабый раствор йода. А потом обработал рану антибиотиками и ввел пациентке традиционный антибиотик и противостолбнячную сыворотку. Оказавшись на свободе, кобыла неуклюже прошла несколько шагов, огляделась, обнюхала рану, затем наклонилась к земле и принялась щипать траву. Мы, как по команде, покачали головами, думая об одном и том же. «И как животным такое удается? Она ж только что перенесла тяжелейшую операцию, после которой человек несколько недель лежал бы пластом, а кобыла ведет себя как ни в чем не бывало!» На протяжении всей следующей недели и сверх того я едва ли не каждый день заезжал на ферму к своей пациентке, да и после периодически к ней заглядывал, пока рана окончательно не зажила. Как и следовало ожидать, инфекция проявилась рано, несмотря на все антибиотики и хороший уход. Если уж в тело лошади воткнулась грязная, пропитанная древесным соком деревяшка, заражения никак не избежать, как рану ни лечи. Для окончательного выздоровления потребовалось месяца два; и даже тогда на коже остался безобразный шрам, а кобыла стала слегка прихрамывать на левую заднюю ногу. Все мы сочли, что это — небольшая цена за заживление раны столь серьезной. «Придурка» вскорости откупила соседка, завзятая «лошадница», и переименовала жеребчика в Лапушку. Позже, когда я заехал к Лапушке для рутинной вакцинации и дегельментизации, хозяйка спросила мена насчет складочки вдоль края левого уха. Однако о происхождении ее я предпочел умолчать; дама пришла бы в ужас, узнай она, что некогда меня вызывали усыпить такого лапушку! По мере того, как росла моя практика, я все больше времени проводил с лошадьми; увеличивался и доход по этой статье. Иногда вызовы поступали с огромных конюшен в соседних графствах, где в стойлах стояло немало лошадей. Это были тяжелые деньки: с утра до вечера я возился с трубкой для дегельминтизации, делал прививки и спиливал острые зубы десяткам голов. Если вкалываешь, не покладая рук, от восхода до заката, тут уж особо не поразвлекаешься и в гольф не поиграешь! Лорен тоже бывал постоянно занят: работа в аптеке, охота на оленей осенью, на индеек — весной, а в промежутках — ужение окуньков отнимали все его время. Трагедия всей моей жизни состоит в том, что нам так и не удалось побить Билли и Ти на поле для гольфа. Однако горькое сожаление искупается сознанием того, что если дело доходит до извлечения клещей и палок из тела страдающей лошади, тут я многим дам сто очков вперед. В конце концов, удаление инородных тел, как ни странно, сродни выбиванию мяча из густых зарослей промеж двух молоденьких саженцев точнехонько на площадку перед лункой ярдах этак в двухстах! 17 Для меня поездка в батлеровский супермаркет — испытание не из приятных, так что я старался по мере возможностей ее избежать. Но время от времени Джан просила меня по пути домой из клиники по-быстрому заглянуть к Чарли Хейлу, купить то одно, то другое. Ее наставления касательно того, где именно искать в магазине необходимый предмет, для покупателя-любителя не всегда бывали ясны, зато марка, цена и размер указывались с точностью. Нет, мне не жалко было тратить время на хождение по бесконечным проходам вдоль тысячи полок в поисках нужного товара. От магазинов меня отпугивала вероятность столкнуться с клиентами, которые прицепятся ко мне, как репьи, без устали тараторя про своих любимцев или скотину. Такой разговор отнюдь не сводится к вопросам здоровья: речь непременно пойдет о том, какие новые трюки освоил Ровер и как коровы снесли изгородь и объели соседскую кукурузу. Обычно я люблю такие беседы, но только не в бакалее, когда часами раздумываешь, какой именно стиральный порошок или отбеливатель заказала Джан. Кроме того, страшно неловко вести дискуссию о дизентерии, переминаясь с ноги на ногу напротив отдела кулинарии, который, как правило, не более чем полка с копчеными колбасами в секции «Мясо». В графстве Чокто гастронома как такового просто не существует. Меня всегда удивляло, почему, во всеуслышание обсуждая недуги, имеющие отношение к пищеварению и репродуктивным функциям, или смерть какого-нибудь своего питомца, владельцы животных непременно повышают голос. Я краснею до ушей, стою, засунув руки в карманы синего комбинезона, нервно пошаркивая ногами и всем видом своим говоря, что плевать я на это хотел, в то время как покупатели, любимцев не имеющие, останавливаются, смотрят на нас во все глаза и настораживают уши уже в конце прохода, заворачивая у ведра и швабры. Однако, повествуя о том, что любимец их поправился воистину чудом, — а все благодаря редкому умению и состраданию местного ветеринара, люди почему-то переходят на шопот. В магазине было полным полно народу, как это обычно водится в пятницу вечером; я торопился вернуться домой с заказанным Джан сыром, так что, надвинув кепку «Фанкс Джи Гибрид» на самый лоб, я «просочился» сквозь рассредоточенную толпу у первой кассы, даже не кивнув встречным дамам, а затем резко свернул в секцию мыла, срезая путь до молочного отдела. К сожалению, сей же миг в поле моего зрения возникла дама с подсиненными, безупречно уложенными волосами, толкающая перед собою тележку с чихуахуа, она вырулила из соседнего прохода через несколько секунд после меня. По спине у меня пробежал холодок: я узнал в собачке недавнюю и очень сквернохарактерную пациентку. Но прятаться было поздно. «Как же их зовут? Ну, как же их зовут?» — шептал я про себя. Как раздражала меня эта моя полная неспособность запоминать имена! Бывало, чем больше стараешься, тем сильнее «тормозишь». «Прелесть! Ну, конечно же! А она — миссис Браун. Миссис Бозо Браун!» Я мысленно поздравлял себя с победой, — и тут раздался приветственный вопль. — Ох, доктор! — заворковала миссис Бозо Браун. — Я как раз вас вспоминала. Ужасно не хочется вас беспокоить, пока вы «Клорокс» покупаете, но моя Прелесть так кашляет, и горло у бедняжки опять побаливает! Вы ей лобик не пощупаете, нет ли температуры? У меня такое предчувствие, что есть. — Меня всегда озадачивало, как именно миссис Браун и прочие владельцы чихуахуа с уверенностью определяют, что у их любимцев болит горло, даже не заглянув им в пасть. Видимо, судят по тому, как пациент облизывается или судорожно сглатывает. Как бы мне хотелось прослушать тридцатиминутный курс переподготовки о фарингитах у собак и еще один, часа на три с половиной, о гуманных способах фиксации маленьких негодников. — Ну, конечно же, — согласился я, смиряясь с досадной неизбежностью и с опаской потянулся к собачонке. Реакция не заставила себя ждать — и улыбка моя растаяла, точно ее и не было. — Гр-р-р! Гав! Гав! Гав! Гр-р-р! — рявкнула невоспитанная моська. Я поспешно отдернул руку от тележки и ее кусачего содержимого. Зубы щелкали вовсю, и слюна летела во все стороны; так что на всякий случай я спрятал драгоценную правую конечность в недра заднего кармана. Не обладая ни вилами, ни рогами, ни заостренным хвостом, эта собачонка слыла в округе настоящим чертенком. Она вечно нападала на псов куда крупнее ее самой и пыталась отгрызть лодыжки гостям дома Браунов. Помню, какой страх я испытывал, когда Прелесть привозили в клинику с хроническим заболеванием горла или для профилактического осмотра. Не раз и не два я пытался избавиться от этого сокровища, переадресовав нашу Прелесть коллеге из Меридиана. — Доктор Макданьел из Ред-Хилла, Миссисипи, — один из лучших специалистов по серьезным заболеваниям горла, кого я знаю, — нахваливал его я. — Он прослушал несколько кратких образовательных курсов по кашлю у собак и специализируется как раз на проблемах Прелести. Самый настоящий ухо-горло-нос! Однако доктор Макданьел отослал Прелесть обратно ко мне, вместе с восторженными отзывами о том, что в обращении с мелкими собаками лучшего профессионала, чем я, не найти: дескать, миссис Браун несказанно повезло, что в ее городе есть такой внимательный, такой талантливый ветеринар! Я живо представлял себе, как подлый тип хихикает у себя на псарне, зная, что побил меня моим же оружием. — Прелесть! — вскричала она. — Как тебе не стыдно! Не смей нападать на нашего славного доктора, он же просто пытается помочь тебе! — Эту фразу я слышал столько раз, что поневоле задумывался, не является ли она своего рода символом веры владельца чихуахуа. Как и следовало ожидать, прочие покупатели уже выглядывали из-за угла, предвкушая скандал. Работники магазина, расставлявшие товары по полкам, приросли к месту, — банки свинины, бобов и окры так и застыли в воздухе, и с надеждой ждали, чтобы собака покусала-таки намеченную жертву. Я сгорал со стыда; миссис Браун отчитывала Прелесть, а та затаилась на дне тележки, спрятавшись среди коробок чернослива с вынутыми косточками и связок турнепса. Я видел, как моська пристыженно облизывается, жалобно глядя вверх огромными скорбными глазами и поджав хвост на всю длину. А миссис Браун продолжала распекать несуразную собачонку, ссылаясь на золотое правило («Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой!») и цитируя Священное Писание, — а затем принялась в подробностях описывать, как упорно я грыз гранит науки в ветеринарном колледже, и все для того, чтобы спасать заболевших собачечек. Возможно, в словах ее и заключалось зерно истины, но в тот момент я бы предпочел работать со здоровенной коровой. — Может быть, если вы возьмете ее на руки, она не будет так бояться, предложила дама, извлекая моську из тележки, — и сунула ее прямо мне под нос. — Господи милосердный! — сказал я себе. — И как это меня вечно угораздит попасть в такую ситуацию! А тут еще зевак понабежало! — Вокруг и впрямь собралась целая толпа: еще минуту назад все эти люди страшно торопились куда-то, а теперь вот наслаждались бесплатным представлением в ряду номер шесть. Хорошая новость состояла в том, что Прелесть, хотя и дрожала всем тельцем и пускала слюни мне в правый карман, вела себя куда лучше, чем прежде. И уже не пыталась укусить меня, когда я опасливо дотронулся до ее головки левым кулаком. — У нее и впрямь легкий жар, — объявил я. — Температура повышена на градус-другой. — Я так и знала! Ох, я так и знала! — громко оповестила толпу миссис Браун. — Бедняжка больна! — Тут в голову мне пришла свежая мысль. — Пожалуй, выпишу-ка я вам рецепт, — предложил я, шаря в карманах. Где-то тут у меня листочек завалялся. Тогда вы сможете по пути зайти в аптеку — и фармацевт вас сразу обслужит. — Рецепт? Вот уж не думал, что бывают рецепты для собак! — воскликнул кто-то от полки с чистящими средствами. Прочие недоверчиво покачали головами. — Конечно, бывают; и для кошек тоже! — отвечал я, выдавливая из себя улыбку. — Как насчет лошадей и быков? — вопросил местный комик. — Сколько угодно; вот только листки требуются покрупнее, — отозвался я. Я перехватил Прелесть левой рукой, подошел к полупустой полке и нацарапал на оборотной стороне чека требование на сульфапрепарат, — причем как можно неразборчивее. Некоторые считают, что рецепт — такая штука, которую невозможно прочесть даже самому опытному фармацевту. — Да это же чек! — воскликнула миссис Браун, принимая от меня листочек. — А его у меня примут? — Конечно! Если у фармацевта возникнут какие-то проблемы, пусть перезвонит мне. — Мысленно я взял на заметку положить в бумажник несколько рецептурных бланков, — на случай таких вот «консультаций» в бакалее. Толпа постепенно расходилась. Миссис Браун убрала рецепт в сумочку, и тут послышался гулкий голос Хэппи Дюпри, самозваного консультанта при моей практике и собрата по рыбалке. — Ох, черт, — пробормотал я себе под нос. — Если Хэппи увидит меня с этой собачонкой на руках, он же мне до самой смерти проходу не даст! — Но тот уже углядел переполох — и двинул прямиком ко мне. — Что за шум, а драки нету, доктор Джон? И что это у вас за крыса-переросток? — прогудел он. — Привет, Хэппи, — произнес я сквозь стиснутые зубы, изображая улыбку. — Это — Прелесть Браун, маленький чихуахуа миссис Браун. Ну, разве не симпатяшка? — Так это собака? — переспросил он потрясенно. — Да будет вам известно, сэр, что моя Прелесть скорее человек, чем собака. Она спит на моей постели и я люблю ее так, как вы и вообразить не способны, — отрезала миссис Браун, забирая у меня пациентку, прижимая ненаглядное сокровище к груди и осыпая поцелуями лохматую голову. — Ну, не очень-то вы ее любите, раз доверяете ее этому коновалу, фыркнул Хэппи. — Он тут на днях мою лучшую корову на тот свет отправил! Миссис Браун, усаживавшая Прелесть обратно в тележку, слегка опешила. Но тут же пришла в себя. — Я перезвоню вам завтра, если бедняжке лучше не станет, — улыбнулась она мне. Затем обернулась к Хэппи и смерила его негодующим взглядом. — Сэр, вы — грубый мужлан! — возвестила она, схватила с полки банку «Сани-Флаш» — и ретировалась восвояси. Несколько секунд царило молчание, — нарушал его лишь мой сдавленный смех. Хэппи провожал удаляющуюся даму взглядом, медленно качая головой. — Слушай, Хэппи, ты бы поделикатнее с собачницами, что ли! Людям не по душе, когда их любимцев крысами обзывают, — предостерег я. — Так может, тебе пора «забить» на дамочек с их комнатными собачонками! — фыркнул он. — Больше времени на охоту да рыбалку останется. — Ах, да заткнись ты, ради Бога! — простонал я на прощанье. Минуту спустя, медитируя над огромными сырами, я заслышал поскрипывание тележки и тяжелую поступь инженерных сапог на толстой подошве. Звук явно приближался к молочному отделу. По сапогам я тут же распознал Карни Сэма Дженкинса, легендарного ветеринара-самоучку графства Чокто. — Здрасть, Док, — прямо-таки проорал он, доставая с полки галлоновую бутыль «Борденз». — Что, мисс Док и вас за покупками отправила? — Ага, сами знаете, каково оно. Терпеть не могу сюда заходить: кто-нибудь да непременно захочет потолковать о больной собаченции. Но у Джан и без того забот полон рот с детьми и хозяйством, так что я пытаюсь помогать по мере сил. Кстати, как там молочная корова вашего соседа? Слишком поздно осознал я, что Карни Сэму вроде бы не полагается покупать молоко, так что насчет коровы разумнее было бы попридержать язык. В конце концов, черная джерсейка снабжала молоком всю округу. Несколько дней назад я лечил ее от отравления кальмией. — Ах, доктор, ОКОЛЕЛА она! — ответствовал Карни Сэм. Его зычный голос эхом раскатился по магазину, точно оратора подключили к системе звукоусилительной аппаратуры. Сей же миг воцарилась тишина, вот только кондиционеры гудели, да жужжала ленточная пила мясника, вгрызаясь в замороженную тушу. — ОХ, ДА, ОКОЛЕЛА, как есть ОКОЛЕЛА, и пяти минут не прошло, как вы уехали! — повторил мой собеседник. — Жаль, вы ее не полечили от ЧЕРВЯКА В ХВОСТЕ, как я советовал! А я вот теперь изволь покупать эти дорогущие жиденькие голубые помои! — Многие местные жители постарше, привыкшие к непастеризованному, негомогенизированному молоку прямо из-под семейной коровы, переработанное магазинное молоко окрестили «голубыми помоями» из-за низкого содержания в нем жира и отчетливого голубоватого оттенка. И снова покупатели с тележками затормозили на полпути и оглянулись в нашу сторону. Некоторых явно потрясли известия о смерти коровы, которую со всей очевидностью лечили неправильно, раз уж Карни Сэм так утверждает. «Вот вечно так со мною бывает, стоит сунуть нос в этот треклятый магазинишко!» — проворчал я про себя, оглядываясь в поисках путей к отступлению. В конце ряда, в секции яиц наблюдалась тетушка Сисси Бейли: она открывала картонки, проверяя, нет ли битых. Туда мне идти не хотелось: ее старый пес на днях скончался в клинике от почечной недостаточности. С противоположного конца к молочному отделу целеустремленно двигались несколько моих клиентов; кое-кто беззвучно шевелил губами, явно репетируя вопросы, заготовленные для целителя их любимцев. Однако всякий раз, как Карни Сэм во всеуслышание возглашал: «ОКОЛЕЛА!», они на мгновение замирали на месте с открытыми ртами, склонив набок головы и словно размышляя про себя, а стоит ли вообще советоваться с ветеринаром-убийцей. «Может, удастся спастись в обход», — подумал я, глядя на узкий проход между полкой с творогом и выставкой консервированной ветчины. Но едва я сделал шаг в том направлении, как Теодор Миллер, работающий на полставки мясник, попытался отрезать меня от желанного выхода. Вытирая жирные руки о некогда белый передник, он преградил мне путь к отступлению. — Док, я насчет моей лошадки, — начал он. — Ей так и не полегчало. Я вот думаю… Но тут, оборвав его на полуслове, на помощь мне пришли высшие силы. Свет мигнул раз, другой — и в магазине воцарилась благословенная тьма. На мгновение наступила тишина, если не считать нескольких испуганных вскриков, да грохота тележек, врезавшихся в полки с консервами. — Сейчас посвечу, — выпалил я, извлекая из кармана комбинезона фонарик в виде авторучки. — Где тут у вас «пробки»? — Налево, Док, вон туда, — указал Теодор. Собственно говоря, все звали его Тайдоу, — так на Юге произносят имя «Теодор». «Ура, могу сбежать через черный ход», — пробормотал я себе под нос, бросая тележку на произвол судьбы. Теперь мы пробирались через секцию свиных рубцов и требухи. — Тайдоу, а где тут задняя дверь? — спросил я, спотыкаясь о корзины с клубникой и мешки с луком. Мне нужно по-быстрому вернуться в клинику! — Точнехонько у вас за спиной, Док. — Тайдоу, держи-ка фонарик. Увидимся позже, — ответствовал я, заметив пробивающийся сквозь щели солнечный свет. — Да ступайте, Док, ступайте; надо ж вам проверить, как там, в клинике, со светом. Но эта моя кобылка, она… Но я уже перескочил через груду ящиков, обогнул несколько мешков с картошкой и боком задел здоровенную кипу коричневых бумажных пакетов. А затем нырнул в заднюю дверь, спрыгнул с погрузочной платформы и вскорости уже резво мчался в обход здания, а затем наперерез через двор к моему стоящему наготове верному пикапу. — Фу! Слава Богу! — прошептал я, поднимая глаза к небесам. — За мной явно присматривают. — Но когда я рысил мимо парадной двери, дорогу мне преградила кассирша. В руках она держала небольшую коробочку с просверленными в стене дырками. — Я так надеялась, что вы или ваша жена сегодня к нам заглянете, сказала она. — Не посмотрите ли этого котенка? — Она извлекла на свет крохотного белого котеночка не больше двух месяцев от роду, блохастого, грязного, со свалявшейся шерстью. — Ваша жена в котятах здорово разбирается, хоть и не ветеринар. Может, хоть вы мне скажете, что с этим не так. — То, что кассирша явно больше доверяла познаниям Джан, нежели моим, меня ничуть не задело. — Нет проблем. Обработайте его хорошенько порошком от блох, дайте банку сардин в масле, а в понедельник утром привезите ко мне в офис. — Поняла, Док. Очень вам признательна — чек за мной. Уже отъезжая, краем глаза я различал фигуры покупателей, столпившихся перед дверями магазина. Некоторые указывали пальцем на ренегата-ветеринара, удирающего во все лопатки. Я чувствовал себя распоследним идиотом, что позорно сбежал с места событий, однако в тот момент у меня просто не было времени на многочасовые семинары на тему ухода за животными и здоровья конских табунов… нет уж, с меня достаточно! — А про сыр ты, никак, позабыл, дорогой? — спросила Джан, едва я переступил порог черного хода. — Гхм, нет, они закончились. — Закончились! Это как это закончились! Ни в одном магазине Америки сыры закончиться не могут! — возмутилась она. — Мне сыр к ужину нужен! — Послушай, загрузи-ка детишек в машину и поехали в «Дейри Квин»! Мне тут утром в клинику позвонила Терри, сказала, что сегодня у нее в меню фаршированные перчики. Может, к тому времени, как мы подъедем, толпа рассосется. Несколько минут спустя мы уже входили в небольшой ресторанчик и перекидывались шуткой-другой с Терри, одной из совладелиц заведения. За отдельным столиком обосновались посетители из пригорода; мы поздоровались и с ними. Похоже, для того, чтобы подкрепиться в тишине и покое, время мы выбрали куда как удачно. Очень скоро Терри подоспела к нам и принялась записывать наш заказ, перемежая деловые реплики коротенькими байками про своего «венгерского терьера». Пса звали Беспалый: у бедняги не хватало двух пальцев. — Том и Лайза, держу пари, вы оба не откажетесь от здоровенного гамбургера и картошечки «фри», так? И по стаканчику кока-колы? Доктор Джон, а вам, наверное, фаршированных перчиков и два стакана молока, — тараторила она. — Ох, а вы слышали, как давеча ночью в соседском дворе Беспалый загнал на дерево опоссума? Я просто вне себя была! Джан, вам к цыпленку капусточки или кукурузной каши? А на следующий день он и заявись домой со здоровущей крысой! Вы так, навскидку, не вспомните, когда ему полагается следующую прививку от бешенства делать? — Кажется, в июне, — ответствовала Джан. — Ага, так я и думала: помню, погода стояла жаркая, и… — Я-то как раз не помню, Терри, но зато знаю наверняка, что с голоду умираю. Вы не поторопились бы с молоком и кукурузными хлебцами? — О’кей, вот вернусь, еще с вами кое о чем посоветуюсь, — отозвалась Терри, и, пританцовывая, унеслась прочь. Я оглянулся на Джан — и пожал плечами. Похоже, нам даже отдохнуть и поужинать на свободе не удастся без того, чтобы не зашел разговор о делах. Несколько минут спустя я услышал, как позади меня открылась входная дверь — и, судя по звуку шагов, вошедший направился в нашу сторону. Джан улыбнулась и заговорила с кем-то, обосновавшемся в закутке за моей спиной. Над моим левым плечом внезапно нависла рука. — Спасибо, Док, за фонарик. Свет включили буквально через пару минут после того, как вы уехали. — Это был Тайдоу, мясник из магазина. Он неуклюже попытался протиснуться в наш закуток между Лайзой и мной. — Док, я вот все про свою старую кобылу думаю. Ну, вот недужится ей, и все тут! Вы, часом, не знаете, что с ней такое? Лайза с Томом взирали на Тайдоу, точно на сумасшедшего. Мы с Джан переглянулись — и не сдержали улыбок. Приятно, когда владельцы животных так уважают своего ветеринара, что советуются с ним насчет своих питомцев, даже если консультация происходит вдали от рабочего кабинета. Однако иногда еще приятнее было бы зайти в супермаркет или в «Дейри Квин», твердо зная, что там не придется выслушивать историй про околевшую корову или собаку, страдающую расстройством желудка. Некоторые мои более практичные коллеги уверяют, что никогда не осматривают мелких животных и не выписывают рецептов на клочке бумаге в секции «Клорокс» местной бакалеи. Держу пари, они или стороной обходят магазины, популярные среди их клиентов, или надевают накладной нос и очки. А может, просто говорят людям: «Дайте ему детский аспирин и позвоните мне утром!» 18 — Доктор Джон, это наша Сэди! — восклицал в трубке встревоженный женский голос, в котором явственно звенело отчаяние. — Как скоро вы сможете к нам подъехать? — После второй фразы я опознал в собеседнице Ди Хей, женскую половину фермы Хеев. Ди и Бак, ее муж, держали небольшое молочное хозяйство в северной части графства. — Так что у вас случилось, Ди? Корова, никак, слегла? — Я знал, что случай экстренный: не только по тому, как взволнована Ди, но еще и учитывая, в какое время она мне позвонила. Была среда, уже сгущались сумерки. На вечер этого дня приходились многие собрания, встречи и сходки: начиная от заседаний правления и репетиций церковного хора и кончая неофициальными сборами городского совета в ратуше. Так уж вышло, что я стал своего рода внештатным членом церковного хора; одним субботним утром, опоздав на одиннадцатичасовую службу, мы вынуждены были устроиться на передней скамье. Пастор Гастингс, надо думать, отметил мой звучный бас, когда все пели «Вперед, Христово воинство» [20] и «Стоим на том, что обещано», и после службы обронил, что будет исключительно признателен, если я стану ходить на репетиции хора по средам вечером. А мне всегда стоило немалого труда сказать священнику «нет». Также долг призывал меня и на заседание городского совета, — не в качестве выборного должностного лица, но как члена комитета коммунальных услуг по назначению. Город владел и управлял системой распределения воды и природного газа, равно как и системами уборки мусора и канализационной. Члены городского совета постоянно требовали отчетов от каждой из этих служб, возможно, из-за какого-нибудь кризиса или жалобы от избирателя. Когда я стал членом группы, меня прикрепили к отделению, отвечающему за канализационную систему, чему я ну нисколечки не удивился. Как-то так получалось, что исполнять свой долг перед городом, являясь на эти вечерние заседания по средам, мне было до крайности непросто. Похоже, эти вечера, в том, что касалось экстренных вызовов к попавшим в беду животным, пользовались особенной популярностью. Лишь неделю назад, когда мы на заседании городского совета с головой ушли в обсуждение проблемы «благоухающего» канализационного отстойного бассейна, у дверей конференц-зала раздался какой-то шум. Один из членов совета, сидящий ближе всех к двери, вышел узнать, что происходит, и обнаружил на пороге обезумевшую даму и ее кроткого мужа, взыскующих доктора Маккормака. Еще секунду спустя эта объемистая, хотя явно затянутая в корсет леди решительно ворвалась на заседание, волоча «на буксире» безропотного супруга и сжимая в руках огромный бумажный пакет, — из тех, что используют в супермаркетах. Я непроизвольно отметил, что верхний край пакета несколько раз завернут. — Ох, доктор Маккормак, — всхлипывала она, — благодарение Господу, я вас нашла! Мы пережили страшнейшую, ужаснейшую трагедию! — Отцы города отвлеклись от размышлений великой важности и встревоженно воззрились на провинциальную парочку. — Мой муж прищемил дверью машины хвостик моего крошки чихуахуа — и АМПУТИРОВАЛ его! Ой-ой-ой! — причитала она. — Мистер Щен так страдает, так страдает! — При слове «ампутировал» те члены совета, что еще сидели, немедленно вскочили на ноги, словно в зал ворвался главный прокурор штата Алабама, коему поручено привлечь к ответственности коррумпированных выборных должностных лиц. — Ох, мои вам соболезнования, — посочувствовал я. Все присутствующие члены совета стояли с отвисшими челюстями, не сводя глаз с бумажного пакета. — Вы привезли мистера Щена? — Нет, только хвостик, — проговорила она скорбно, но гордо. — Бьюфорд, открой пакет! — Мужчина молча повиновался. Громко шурша бумагой, он развернул закрученный край и продемонстрировал публике содержимое пакета. Первым внутрь заглянул я, — раз уж в этом зале я, бесспорно, был экспертом по здоровью животных номер один, я чувствовал, что вполне заслужил сию привилегию. И, разумеется, на дне пакета в лужице крови плавали два дюйма безупречного хвоста чихуахуа. Я поднял глаза на злосчастного супруга: его скорбный взгляд яснее слов говорил, что в этот самый момент бедняга отдал бы баснословную сумму за то, чтобы оказаться в Исландии или любом другом отдаленном месте. Где-нибудь, где про комнатных собачонок слыхом не слыхивали, а «пилить» безответных мужей запрещено законом. Все мои коллеги до одного по очереди заглянули в пакет и попытались измыслить какое-нибудь соответствующее случаю замечание на предмет трагедии и страданий бедного малютки. Я не был уверен, вполне ли они искренни или просто репетируют сочувственные лозунги в преддверии грядущих выборов. Я быстро увлек даму с джентльменом за дверь и на улицу, зная, что в конференц-зале вот-вот посыпятся шуточки насчет песьего хвоста и раздастся дружный хохот. — А где вы живете? — В Уай-ноте, — это такой маленький городишко в штате Миссисипи, почитай что у самой границы, — сообщила дама. До чего же я люблю городки с забавными названиями! Хотя в списке особенно мною любимых значатся такие «перлы» как Лик-Скиллет, Скиннем, Ти-Ти и Вулфскин, Уай-нот радует меня больше всех прочих, вместе взятых [21] . — Так поезжайте домой, возьмите песика и привезите его ко мне в клинику. Посмотрим, чем тут можно помочь, — предложил я. Я понятия не имел, как стану объяснять даме, что пришивание хвостов — не моя специальность. А в здании ратуши совет пытался заняться важным для города делом, но в атмосфере всеобщего веселья это было не так-то непросто. Время от времени, непонятно с какой стати, в зале раздавался оглушительный гогот. Кто-то пожаловался, что «правитс-ство» требует от города утвердить какую-то дурацкую процедуру, мэр ответил: «Ну, это все равно, как если бы хвост вздумал вилять собакой», — и заседание окончательно застопорилось. Зал так и взорвался, члены совета утирали слезы платками, в свою очередь пытались острить, — словом, стало ясно, что тут много не наработаешь. Наконец мэр ударил молотком по столу. — Видно, придется урезать, что там у нас, — объявил он, спровоцировав новый взрыв хохота. — Словом, хлопаем дверью — и концы в воду! — Очень жаль, что так вышло. Мы тут и часа с хвостиком не сидим, ответствовал я, уже выходя за дверь. Все так и прыснули в сгущающихся сумерках. Час спустя я уже обрабатывал Мистеру Щену обрубок хвоста, накладывая швы. Как только я объяснил хозяйке все насчет закупорки кровотока и последующей гангрены, мне не составило труда убедить даму в том, что не стоит пытаться пришить к месту двухдюймовый кончик собачьего хвоста. Дама, в свою очередь, извинилась за то, что ворвалась в здание ратуши и помешала важному заседанию. — Я так нервничала, так переживала! — восклицала она. — Сама не знаю, почему сразу не привезла Мистера Щена. — Да, мэм, я вас отлично понимаю, — отвечал я. Я обменялся рукопожатием с супругом, в нескольких словах разъяснил, как ухаживать за пострадавшим, — и эта пара исчезла в ночи. Позже я узнал, что вскорости после нашей встречи джентльмен приказал долго жить, и втайне задумался, а не «запилили» ли его до смерти в отместку за трагическую ампутацию хвостика. * * *