Друг стад (Айболит из Алабамы)

А в ту среду Ди позвонила по поводу не на шутку занедужившей голштинской телочки по кличке Сэди. Сэди являла собою результат запланированной случки двух первоклассных родителей с «навороченными» родословными, — ценными не только как производители будущих выставочных образчиков голштинской породы, но и как высокопродуктивный молочный скот. Телочка появилась на свет лишь несколько дней назад, но уже заболела кокцидиозом, — смертельной формой диареи, обычно вызываемой бактериями E.coli. — Она слегла и выглядит просто ужасно, — сообщила Ди. — Не обещай она оказаться таким замечательным прибавлением к стаду, мы бы ее и лечить не стали. Телята, пораженные этой болезнью, страдают поносом, — в большей или меньшей степени, в зависимости от их индивидуального иммунитета, силы воздействия и вирулентности бактерий. Сразу после рождения и потом раз в несколько часов теленок должен подкрепляться большим количеством материнского молозива, — это ее первое, богатое антителами молоко. Поскольку теленок появляется на свет совершенно лишенным устойчивых к болезням антител, без этого первого молока он просто не выживет. К этому сложному процессу добавляется еще одна невыигрышная подробность: на то, чтобы всосать крупные молекулы антител, у кишечника новорожденного теленка есть лишь несколько часов. Симптомы инфекции E.coli — понос и обезвоживание; ведь организм теряет жидкость и электролиты. Многие телята страдают болезнью в легкой форме: их иммунная защита реагирует на инфекцию должным образом, и спустя несколько дней животные приходят в норму. Теленку, зараженному серьезнее, требуются антибиотики и огромное количество жидкости, вводимой перорально. Как только дегидратация достигает уровня семи-десяти процентов, большинство жертв уже лежат, не вставая: глаза ввалившиеся, температура повышенная, того и гляди околеют! Таким для спасения жизни необходимы внутривенные вливания жидкости и электролитов. К сожалению, владелец занедужившего теленка и ветеринар оказываются перед неразрешимой дилеммой. Хотя обе стороны отлично понимают, что на протяжении нескольких часов пациенту необходимо закачивать в вену как можно больше жидкости, в силу ряда причин такие меры оказываются неоправданными. Во-первых, схему лечения обычно диктует животноводческая экономика. Большинство скотоводов просто-напросто не могут себе позволить оплачивать ветеринару внутривенный катетер, стоимость времени в пути и рабочего времени, равно как и расходы на лекарства. Собственно говоря, цена теленка зачастую настолько невелика, что необходимое лечение обходится дороже, нежели животное стоит на данный момент. Пожалуй, с этим фактом жизни ветеринару труднее всего примириться. Каждый день мы видим животных, страдающих недугами, от которых существует хорошо известное, эффективное лечение, однако мы не можем спасти пациента в силу экономических причин. В нашей стране труд производителей продуктов питания оплачивается очень низко, так что им приходится бдительно отслеживать расходы. Я задал Ди Хей обычный в таких случаях вопрос: — Вы ее уже лечили? — Ага. Я дала ей несколько пилюль от поноса, — ну, тех, что от вас же и получили, — и пару часов назад напоила этим вашим кенгуриным соком, отвечала она. Добрый старый «кенгуриный сок», это простое и недорогое домашнее снадобье представляет собою смесь из соли, соды и сиропа, разведенную водой из-под крана в кувшине из-под молока объемом в галлон, и вводится через пасть. Если после дозы этого средства животное не вскакивает на ноги и не бежит трусцой через поле, тогда в ход идут внутривенные вливания. — О’кей, уже еду. Вешайте трубку и смотрите, не покажется ли вдали столб пыли! — воскликнул я. Помощь идет, так что привязывайте собак и открывайте ворота! Я попросил Джан позвонить в ратушу и сообщить, что я опять не смогу почтить своим присутствием заседание городского совета и представлю доклад о проблеме «благоухающих» нечистот на следующей неделе. Собственно говоря, проблема была почти решена — посредством консультации с дорогостоящим мобильским «специалистом по вони». Дело было всего-то навсего в неправильном соотношении кислорода и двуокиси углерода, но мне хотелось выступить со своими изысканиями перед большой аудиторией, да так, чтобы выкладки прозвучали куда заумнее и сложнее, чем на самом деле. В конце концов, не так же ли поступил и консультант, стремясь оправдать свой астрономический гонорар? На этот вызов со мной поехал Том, и всю дорогу, по обыкновению своему, бомбардировал меня вопросами о болезнях животных. Я пытался отвечать на языке пятилетнего ребенка, одновременно изображая из себя этакого всемирно известного консультанта по кокцидозу, что без устали носится по стране из конца в конец, заглядывает на молочные фермы точно сам Супермен, ставит диагноз, дает рекомендации — и, не успеешь оглянуться, отбывает на следующую операцию. Про себя я думал: если уж инженер-ольфактоскопист может зарабатывать на жизнь таким способом, так почему бы и ветеринару-кокцидозисту не последовать его примеру? Пожалуй, мне стоило бы специализироваться на какой-нибудь еще малоосвоенной области ветеринарии, скажем, на самогонной диспепсии у коров-сосновок или стоматологии фоксхаундов. До чего забавно грезить о будущем и гадать, что мы с Джан и детишками будем поделывать, скажем, в двухтысячном году. Подлаживаясь под роль консультанта, я повторил с Томом все причины, вызывающие понос у телят, а также варианты лечения и профилактические меры. Если мальчику лекция и наскучила, он ничем этого не показал. А я вдруг осознал, что прикидываю про себя, а не надумает ли мой сын в один прекрасный день изучать ветеринарию? А потом вернется домой и унаследует мою практику. На моей памяти многие сыновья ветеринаров шли тем же путем, и я всегда думал, что это — самый что ни на есть приемлемый способ постепенно сложить с себя бремя забот и выйти из дела. Вместо того, чтобы работать все семь дней в неделю и дежурить по двадцать четыре часа в сутки, можно ограничиться тремя днями и изредка выезжать на срочные вызовы. Позже, когда Том подрастет и станет в полную силу помогать в клинике и на вызовах, мы увидим, в самом ли деле ему мила жизнь столь тяжкая. А пятилетнему малышу интересно все, что делает папа. Телочку мы обнаружили в трейлере для перевозки скота, подогнанном к телятнику Хеев; пациентка лежала пластом на подстилке из сена. Глаза запавшие, шерсть всклокочена, а под хвостом — грязная, свалявшаяся, словом, чего и следовало ожидать. Бедняжка не шевелилась; вот только тяжко вздымалась и опадала грудная клетка. Убедившись, что мигательный рефлекс слабый, я извлек градусник и попросил Тома измерить пациентке температуру. — Фу, гадость! Да еще и воняет! — запротестовал он. — Том, это нужно сделать, так что ничего не попишешь. Оботри грязь клоком сена. Ты отлично справишься. — Минуту спустя Том уже очистил подхвостье от засохшего навоза и мусора и вставил термометр в нужное место. Я двумя пальцами оттянул кожу на шее телочки, проверяя степень обезвоживания; в прежнее положение она так и не легла. Прослушав грудь, я убедился, что легкие чистые, но сердце слабое. — Для термометра вполне достаточно, Том, — сказал я. — Давай посмотрим, сколько там набежало. Я поднес градусник к самым глазам, медленно поворачивая его туда и сюда, пока не разглядел в сгущающихся сумерках серебристую черточку ртути. — Девяносто четыре градуса, Том. Это мало; наверное, нам стоит попробовать еще раз. Как и в первый раз, малыш подобрал пук сухого свинороя, обтер градусник и вернул его на прежнее место. Про себя я порадовался, что Том не воспользовался собственными штанами. Несколько минут спустя мы считали те же самые показания. По дорожке стремительно прогрохотал трактор Бака; ловко маневрируя, фермер поставил сеноворошилку в аккурат рядом с трейлером. Вскорости Бак уже склонялся над смертельно больной телочкой. От него исходил запах смазки и свежескошенной люцерны, — именно так и полагается благоухать работнику молочной фермы жарким летним днем. — Вижу, вы привезли смышленого помощника! — Усмехнувшись, Бак качнул головой в сторону Тома, который сосредоточенно щупал телочке уши и смотрел ей десны. Я подумал, что это хороший признак: передо мной и впрямь будущий студент ветеринарии. — Думаю, здесь нам лишние руки не помешают, — отозвался я. — Ей совсем худо. — А то я не знаю! Зачем, как вы думаете, я вас вызвал прямо сейчас, когда ужинать пора? Я ж с утра на сенокосе, тороплюсь сено убрать, пока дождь не полил. С голоду просто умираю! — Тогда почему бы вам не пойти в дом перекусить, пока мы с Томом опробуем на пациентке так называемый героический подход? Вынужден вам признаться, что на той неделе куда-то задевал свою волшебную палочку, так что на многое не рассчитывайте. — Уж сделайте, что сможете, Док; уж больно она нам дорога. Я и так поедом себя ем, что допустил такое; но у нас с Ди неделька выдалась — не приведи Боже! У нее мать в больницу попала; а впридачу один из моих дояров ввязался в драку, — не здесь, а в Кьюбе, и загремел в каталажку. Ну, не могу же я везде успеть! У меня просто в голове не укладывается, как хозяин молочной фермы справляется со всеми своими обязанностями! Встает он на дойку в четыре утра, затем надраивает до блеска доильный зал, обихаживает заболевших животных, задает корма дойным коровам, сухостойным коровам, холостым и осемененным телкам и отъемышам, затем поит молоком опойков. А в промежутках он еще проверяет все оборудование, — уж не сломалось ли чего! — и прикидывает, как бы поскорее обеспечить починку. Словом, на молочной ферме всех дел никогда не переделаешь! Тому, что Бак «слинял», я в душе порадовался: работать куда проще, если хозяин не отирается тут же, приставая к тебе с вопросами, пока ты пытаешься ввести катетер в яремную вену. Стенки вены спались, и я был уверен, что придется делать разрез на коже — точнехонько в верхней точке. Пока Том дважды сбегал к грузовику за двумя галлонами электролитного раствора, я наскоро собрал приспособление для внутривенного вливания, а затем выбрил и продизенфицировал место для катетера на левой стороне шеи. После нескольких попыток катетер вошел-таки в вену, бутыли были благополучно закреплены на стене трейлера, и жидкость, тихонько побулькивая, потекла в организм пациентки. На протяжении всего осмотра Сэди почитай что не шевельнулась, если не считать того, что тихонько, почти неслышно замычала, когда я при второй попытке ввел в нее иглу. Впридачу к потере электролитов и дисбалансу, телочка была в токсическом шоке, — ведь бактерии E.coli выделяют эндотоксины. — Ну, Том, как на твой взгляд? — Не думаю, — отозвался мальчуган. Мне оставалось лишь изумляться, сколь точно оценил он ситуацию. Но ведь Том имел дело с больными животными и соприкасался с реальностью ветеринарии куда больше, чем большинство дошколят. В прошлом году он не раз выезжал со мною на вызовы и наблюдал, как я лечу собак и кошек, делаю им кесарево сечение и другие операции, как на дому, так и в клинике. По чести говоря, знал он, наверное, больше, чем следовало и для его же собственного блага, и для блага его детсадовской группы. Воспитательница пару раз намекала, что лучше бы Тому не вдаваться в подробности о том, куда именно ветеринар, пользующий крупных животных, сует кисть и всю руку, и что тему рождения щенков они непременно изучат в рамках детсадовской программы, но чуть позже. На пути назад мы с Томом прошли через дом. Бак обнаружился в кухне: в одной руке он сжимал наполовину съеденный бутерброд с сыром, в другой телефонную трубку. На столе перед ним были разложены регистрационные документы Голштинской ассоциации: беседуя по телефону с классификатором, он нервно перебирал и перекладывал листки. Вне всякого сомнения, готовился к визиту официального представителя. Ди, устроившись на противоположном конце стола, выписывала чеки. Перед ней громоздилась изрядная стопка счетов. — Уж не для меня ли один из этих чеков? — полюбопытствовал я, протягивая руку. Однако, по всему судя, время клянчить деньги я выбрал неудачное: Ди даже не улыбнулась. Процесс выписывания чеков и меня повергает в настроение весьма мрачное, а ведь мне не приходится обеспечивать кормом сотню или более голодных голштинских желудков или тревожиться, поправится ли мой лучший теленок от серьезной болезни. — Ди, насчет этой телочки в сарае, — вам или Баку надо будет скорректировать уровень жидкости, — сказал я. — Когда? — Скажем, после выпуска новостей в десять часов, — предложил я. Уменьшите ток до капли в секунду, и тогда на вторую бутыль вы сможете переключиться как раз к утренней дойке. А я завтра загляну к вам около полудня, по пути на аукцион; тогда и посмотрим, как обстоят дела. — Этой паре уже не в первый раз поручалась роль техников, обеспечивающих инфузионную терапию. Бак махнул мне рукой, шепнул Тому «спасибо», и я направился к двери. Ди вышла проводить нас и принялась расспрашивать мальчика о его будущих планах в отношении мира животных. Но тот отвечал на адвокатский манер: уклончиво и дипломатично. А не станет ли мой сын юристом? Не он ли со всей определенностью унаследовал от матери хорошо подвешенный язык! — Следующий раз привози и Лайзу, Томми, — предложила Ди. — С нашими девочками на качелях покачаетесь. Жаль, что сегодня дочек здесь нет: они у тети гостят. — Лайза еще маленькая, чтобы на вызовы ездить. Она ногу поранила, а доктор Пол ее лечил, — воодушевленно сообщил он. — Ногу поранила? — Да, мэм, вот тут. — Томми задрал правую штанину выше коленки и показал то самое место, где кусок колючей проволоки оставил на бедре его сестренки рваную двухдюймовую рану. — Доктор Пол взял здоровенную иголку с ниткой и все зашил. — Тогда мне здорово досталось и от доктора, и от Джан, за то, что недосмотрел за ребенком. Но я возился с брыкливым мулом, а Том с Лайзой играли с фермерскими детишками. — Я прошу прощения, доктор Джон, что мы вам сегодня с Сэди ничем не помогли, но у нас столько несделанной работы скопилось! А кроме того, мы к ней страшно привязались; ну, не могла я смотреть, как вы воткнете эту громадную иголку ей в шею! — извинилась Ди. — Она ведь не выживет, так? — Могу сказать вам только одно: Сэди серьезно больна. Мне доводилось видеть телят в том же состоянии, что и она, которые выздоравливали-таки, но большинство умирает. Вот закачаем в нее всю эту жидкость, а там посмотрим, — отвечал я, состязаясь в уклончивости с адвокатом Томом. На следующий день в полдень я притормозил у фермы и направился прямиком к трейлеру. И сразу же заметил открытую заднюю дверь. На полу валялась пустая бутыль, вторая, вместе с аппаратом для внутривенного вливания, висела на стене. И — ни следа Сэди. Я уж решил, что старуха с косой наведалась-таки на ферму в глубокой ночи и собрала свою жатву. Однако ни на сене, устилающем пол трейлера, ни снаружи на земле не осталось характерных следов, красноречиво свидетельствующих о том, что тушу отволокли на коровье кладбище. Я заглянул в телятник, но внутри обнаружилось лишь штук двадцать пять Сэдиных друзей и подружек, которые, решив, что настало время перекусить, сей же миг хором огласили сарай телячьей «му-узыкой». Но Сэди не было и там. И ведь спросить не у кого. Я предположил, что Бак вместе с подручным где-то на сенокосе; а, проезжая через город, я заприметил замызганный автомобильчик Ди у салона красоты. Или, может, это Бак делает себе прическу, а Ди, наоборот, в поле, увязывает люцерну во вьюки! В конце концов, Бак и впрямь навещал своего парикмахера каждую среду. Может статься, на этой неделе, из-за сенокоса, он перенес время приема. Выруливая с подъездной дорожки и направляясь на аукцион, я утешался тем, что представлял, как старина Бак тихонько сидит себе в салоне красоты в длинном ряду модных дамочек, чьи головы засунуты в эти нелепые, похожие на ульи фены, а пальцы порхают по страницам «Домоводства» и «Мадемуазели». Ну, если не считать тех, которым делают педикюр; этим отводится роль сплетниц. Очень сложно расслышать свеженькие слухи, ежели голова находится внутри ревущего механизма. Так что постоянные клиенты навострились читать по губам и выстраивать сплетню по косвенным намекам, обрывкам и кусочкам информации, которые удается-таки уловить. Те, что читать по губам не умели, тратили немало времени на то, чтобы сдвинуть фен вверх и в сторону, высвобождая чуткое ухо. Разумеется, при таком положении дел волосы сохли медленнее; вот почему неофиты из числа приверженцев салона красоты сидели под феном вдвое дольше, нежели закаленные ветераны. Бак в подробностях поведал мне о регламенте салона в тот день, когда я проверял его коров на беременность. Я отлично знал, что нас с фермером связывают узы крепкой дружбы и взаимного уважения: ведь только мне и никому другому позволялось поддразнивать его насчет ежедневных экскурсий к куаферу. И все-таки я немало дивился тому, что столь практичный, приземленный, «буколический» персонаж именно этому развлечению посвящает свой единственный час отдыха на неделе. Возможно, эти визиты нравились Баку ничуть не меньше, чем мне — его «подкалывать» и забавляться за его счет. Однако сейчас все мои мысли были обращены к Сэди. «Ну, и нечего так расстраиваться, — убеждал себя я. — Глядя правде в глаза, у телушки было всего-то два шанса выжить: минимальный и никакой». Однако всегда трудно смириться с тем, что лечение оказалось безрезультатным и пациент умер. Весь день, работая на аукционе, я то и дело вспоминал про Сэди. Поздно вечером зазвонил телефон. — Док, это Бак Хей, — раздалось в трубке. Хотя голос Бака я отлично знал, он всегда считал нужным представиться. Я часто сожалел о том, что не все мои клиенты столь учтивы и вечно заставляют меня ломать голову, гадая, с кем же это я разговариваю. — Как поживаете? — радостно вопросил мой собеседник. Что, если этот звонок несет мне добрые вести? — Я-то неплохо. А вот телушка как? — выпалил я. — Я заезжал к вам сегодня в полдень, но никого не нашел, и Сэди тоже не обнаружил, так что подумал, она околела. — Нет, Док, выжила, еще как выжила! — заверил Бак. — Захожу к ней в полночь, проверить, как она — а телочка-то сидит! К дойке так даже встала. Я поменял бутыли, как вы объясняли, а когда солнышко поднялось, она выдрала катетер вместе с трубкой и вышла себе из трейлера, как ни в чем не бывало. Выезжаю из сарая на тракторе, а она на дорожке стоит! Конечно, ножки-то подкашиваются; однако ж я так понял, ей в дом хочется. Так что хвать я ее, подвез на тракторе и посадил в собачий загон. — Ушам своим не верю! — воскликнул я. — А вы ее кормили чем-нибудь? — А то! Тогда она сразу вылакала пару кварт «кенгуриного сока», а потом и еще, когда я домой вернулся от парикмахера, и еще вечером, и ближе к ночи; а впридачу молочка чуток попила. Отродясь я такого не видел! То же я вполне мог сказать и о себе. И до чего же порадовался я добрым вестям! Сэди быстро пошла на поправку и со временем превратилась во взрослую телочку. Больше она не болела, хотя и слегка уступала своим сверстникам в росте. Ди бессовестно баловала свою подопечную; а мне Хеи о ней просто все уши прожужжали. И Ди, и Бак считали, что Сэдин IQ приближается к показателю гениальности; если что не по ней, она забавно дулась, а на прививки реагировала так: отходила в сторонку от своих сородичей и оттопыривала верхнюю губу, в точности как ребенок. Чета Хеев была бесконечно признательна своему ветеринару за то, что он сделал для их обожаемой Сэди. Несколько недель спустя мне перезвонил Бак: он приготовил мне приятный сюрприз. — Док, вы, верно, слышали о мистере Лерое, — ну, тот парень, что меня стрижет и все такое. Я ему рассказал, какой вы замечательный ветеринар и как вам несладко приходится с этакой вьющейся шевелюрой. Он сказал, что новых клиентов вообще-то не берет, но из уважения ко мне для вас сделает исключение. Первичный осмотр кожи головы и курс по уходу за волосами — за мой счет. Как вам это понравится? — Э, хм, гм, просто не знаю, что и сказать, — пролепетал я. «Как вам несладко приходится с этакой вьющейся шевелюрой», тоже мне! Что это он имеет в виду? — Да это сущие пустяки; нам бы очень хотелось отблагодарить вас за то, что спасли Сэди, — ответствовал Бак. — Бак, я подумаю. Вы же знаете, я человек занятой. — Так я ж самое лучшее приберег напоследок! Мистер Лерой говорит, он вас на четверг поставит, часов на десять, так что вы сможете заезжать к нему по дороге на аукцион. — Бак, со всей очевидностью, был ужасно собою доволен, так что отказаться от предложения оказалось весьма затруднительно. — А мне думалось, волосы у меня в полном порядке. Что ж с ними не так? — Ох, Док, да вы всегда такой встрепанный да взъерошенный! Как-то оно непрофессионально смотрится; надо, ох, надо с вами поработать парикмахеру-модельеру! — запротестовал Бак. — Уж что с вашей внешностью сотворит мистер Лерой, вы сами изумитесь! — Вот теперь мне довелось наблюдать Бака Хея с абсолютно неожиданной стороны! — Думаю, пока мне придется повременить. Сейчас у меня уж слишком много работы, чтобы каждую неделю урывать на это время. Кроме того, мне нравится мой теперешний парикмахер. Мне будет его очень нехватать; а заодно и всех тех, с кем я в его заведении встречаюсь. — А чьими услугами вы пользуетесь? — Чаппелла и Майэтта, прямо здесь, в городе. — Док, но это же просто-напросто брадобреи! — Слово «брадобреи» он выплюнул с таким отвращением, словно оно оставляло горький привкус во рту. — Они ж ни аза не смыслят насчет причесок! Хотя на ферме Хеев я был постоянным гостем, каким-то образом мне удалось избежать судьбы стать вторым человеком графства Чокто, чья голова пребывает в распоряжении профессионального парикмахера. Просто вообразить не могу, как смутились бы зрители, какой хохот поднялся бы, появись я на аукционе с безупречной завивкой «перманент». Может, оно бы и пришлось к месту, получи я работу в той самой пижонской клинике для мелких животных в Мемфисе. Кроме того, возможно, салон красоты и впрямь неплохой источник местных сплетен, но с парикмахерской Чаппелла и Майэтта ему не сравниться! 19 Торжественное открытие клиники мы приурочили на начало осени — и не просчитались. Люди радовались, что долгое знойное лето почти позади, в воздухе витал дух футбольных матчей, близился сбор урожая. Джан решила, что для праздника лучший день недели — это среда; и вот она, лучший в мире организатор такого рода шоу, принялась обзванивать всех и каждого, а снаружи и внутри клиники укрепила плакаты. Я, в свою очередь, оповестил Чаппела и Майэтта, зная доподлинно, что для их непревзойденной бесплатной службы новостей мое сообщение станет первоочередной сенсацией. А еще мы вывесили объявления в кооперативном магазине кормов, в скобяной лавке Доггетта, в обоих банках и в здании БФА при средней школе графства Чокто. Словом, все главные точки мы охватили. Впридачу к тому, что мы отлично подгадали с временем года, погода для нашего великого дня выдалась лучше некуда. Для области восток Миссиссипи/ запад Алабамы синоптики Меридианского телевидения предсказывали отсутствие дождей и восемьдесят градусов, и, судя по утреннему небу, прогноз попал в самую точку. Насчет дождя я изрядно беспокоился; человек, которого я нанял засыпать гравием парковочную площадку, прихворнул, и там по-прежнему были лишь голая земля да трава. Хотя я приехал пораньше, — вычистить, накормить, напоить и полечить пациентов, — кое-кто из клиентов, друзья и прочие доброжелатели не преминули заглянуть в клинику по пути на работу, и шутя требовали пунш и печенье. — В пикапе у меня найдется пара «Лунных» и бутылка-другая «Ар-Си» колы, хотите — угощайтесь; а что до Джановых печений и пунша, уж придется вам подождать до половины девятого, — объяснял я. — Или не видели объявления у входа: «День открытых дверей с десяти до двух»? А пока что я скармливаю сухую «Пурину» этой банде в задней комнате. Джан с Лайзой прибыли точнехонько в восемь тридцать — вместе с микроавтобусом, доверху набитым чипсами, соусами, всевозможными вкусностями и богатым ассортиментом симпатичной посуды для всей этой снеди. — До чего славные подносики! А откуда они, собственно? полюбопытствовал я, таща в дом целую охапку. — Джон, кому и знать, как не тебе, что это — подарок нам на свадьбу! Мы ими уже не раз пользовались! — отвечала Джан, ловко расставляя подносы под нужным углом на карточных столиках. — В жизни своей их не видел, — возразил я. — Но выглядят премило. Со стороны подставки для микроскопа и по совместительству для пуншевой чаши, в которой Джан смешивала сложный коктейль из нескольких соков и газировок, — донеслось невнятное бурчание. Из бурчания следовало, что я и в самом деле вижу подносы отнюдь не впервые, а потом что-то такое было сказано насчет того, будто мне ни до чего дела нет, кроме как своего ветеринарного бизнеса. Но недолго мне предстояло расшифровывать «женское ворчание»: перед крыльцом с визгом затормозила машина. Женщина-водитель выпрыгнула из машины и опрометью ринулась в двери. — Это вы — доктор Маккормак? — тяжело дыша, осведомилась она. — Да, мэм. — У меня собаку машина сбила, — воскликнула она, заламывая руки, однако с изумлением оглядывая стол, заставленный сладостями, под полкой со спреями против личинки мясной мухи. — О’кей, давайте посмотрим. В машине, на одеяле, грустно восседала годовалая немецкая овчарка весом фунтов под сто. Правая задняя лапа пса свешивалась с сиденья под странным углом, а все тело было щедро покрыто грязью и ссадинами. — Как его зовут? — Кинг. А я — Джули Пейдж. — Рад с вами познакомиться. Когда это случилось? — осведомился я, опасливо протягивая руку к голове пса и называя его по имени. Кинг настороженно следил за рукой: этот сигнал красноречиво свидетельствовал о том, что пес терпеть не может фамильярности, тем паче со стороны чужаков, так что пусть я лучше держусь от него подальше. Мои руки и пальцы и без того были все в шрамах от собачьих укусов, и в практике своей я уже дошел до той стадии, когда предпочитаешь не попадать псу на зуб. Дело не в жгучей боли, и даже не в опасности заразиться бешенством; для того, кто временно оказался в положении однорукого, очень трудно вводить желудочный зонд лошади или принимать трудные роды у коровы. — Кинг два дня как пропал; мы с ног сбились, его разыскивая. А сегодня поутру соседка обнаружила его на своем крыльце. — Похоже, шока у него нет, верно? Дайте-ка наденем на него намордник, а тогда уж посмотрим, как бы перетащить беднягу в клинику, — проговорил я. — Да он сам идти может, вот только поврежденная нога болтается. Думаете, она вверху сломана? Чаще всего у собак ломается бедренная кость, особенно при столкновениях с автомобилями. У меня такое впечатление, что везде, где я когда-либо работал, переломы бедренной кости приключались не единично, а «пачками». То — ни одного за целую неделю, а то — три случая за один день. Карни Сэм Дженкинс, великий распространитель домодельной практической философии и новых для моего слуха теорий, в один прекрасный день принялся разглагольствовать о том, почему переломы бедренной кости поступают «в комплекте». — Говорю вам, все дело в знаке луны, — клятвенно уверял он зимой, проводя свои выпиливательно-плевательские семинары у толстопузой печурки в магазинчике мисс Руби. — Сверьтесь с альманахом и сами увидите: в полнолуние ноги ломают чаще. — А почему бы? — полюбопытствовал один из подручных. — Да все из-за лунного тяготения. Понимаете, когда луна полная, собак так и тянет побродить по окрестностям; тут-то и возникает своего рода притяжение между псом и автомобилем. Вон Док объяснит вам получше меня, с его-то образованием. — Шесть пар глаз немедленно обратились от своего кумира к молодому ветеринару в ожидании его версии лунной теории. — Минуточку, Карни, минуточку! Это твоя история, вот ты ее и доканчивай. Не думаю, что смогу что-нибудь прибавить к уже сказанному. И вообще, мне бежать пора, мистер У.Дж. меня уж десять минут ждет у Нормана Льюиса. — И, схватив пирожок «Лунный», я поспешно выбежал за дверь, затолкав теорию о луне и переломах куда-то в архивы сознания, для рассмотрения и изучения в будущем, — в самом что ни на есть отдаленном будущем! Кинг дохромал до смотровой без особого труда, если не считать того, что как раз в этот момент начали прибывать первые гости. Все они явно принадлежали к числу любителей животных и глядели на собаку со сломанной ногой, медленно ковыляющую в клинику, с нескрываемым сочувствием. Я легко читал их мысли. «Бедное животное! Интересно, что с ним будут делать. Слава Богу, что это не моя собака!» — У вас, никак, вечеринка? — полюбопытствовала Джули, пока я надевал на пациента намордник. Она уже отчасти справилась с волнением. «Видимо, потому, что уверена: Кинг теперь — в надежных руках», — понадеялся про себя я. — Да, мэм; возможно, вы заметили объявление на дверях. Мы празднуем торжественное открытие нашей клиники. Так что Кинг — наш первый официальный пациент. — Я опустился перед псом на колени и пару минут осторожно ощупывал бедро; хозяйка же поздравляла своего любимца с этой нежданной честью. — Ну вот, все понятно, — объявил я. — У него срединный перелом бедренной кости, как вы и думали; чтобы кость правильно срослась, необходимо вставить в нее стальной стержень. Что до ссадин, все это — сущие пустяки. — А вы за это возьметесь? — Да, но вам следует принять во внимание, что у нас тут самая что ни на есть обычная сельская клиника, не больше, и рентгеновского аппарата у нас пока нет. Так что, если вы сомневаетесь, я буду рад переадресовать вас в один из ветеринарных госпиталей Меридиана. — На тот момент мы просто-напросто не могли себе позволить такую роскошь, как рентгеновский аппарат. — Нет, я бы предпочла вас, если вы не возражаете. Гнус Кларк, — у него ферма по шоссе №22, — рассказывал, как прошлой осенью вы вытащили у его быка из желудка здоровенный кусок проволоки, и теперь он пасется себе на пастбище, как ни в чем не бывало, — возразила гостья. — Так что, если вы согласны, я пока вернусь в магазин. Я пообещал перезвонить ей, как только закончу операцию. Славный старина Гнус! Он и его семья то и дело отсылали в нашу клинику недужных пациентов, крупных и мелких. Мало-помалу я убеждался, что лучшей рекламы, нежели людская молва, для ветеринара и желать нельзя. — Джан, пойди сюда на секундочку! — крикнул я. Она стояла у фармацевтических полок с лекарствами для крупных животных, показывая двум пожилым парам огромные сульфанидные болюсы — из тех, что мы прописываем коровам, страдающим пневмонией. Как и ожидалось, при виде здоровенных пилюль гости приходили в ужас и отпускали стандартные шуточки насчет лекарства: дескать, не убьет, так вылечит! — А Лайза где? — В приемной: раскрашивает и в куклы играет. — Часть приемной мы отвели под уголок игрушек, не только для Тома с Лайзой, но и для детишек наших клиентов. Мы надеялись одновременно развлечь малышей и удержать их подальше от некоторых малоприятных атрибутов смотровой и операционной. — А во сколько придут дети? — Миссис Минслофф сказала, около половины одиннадцатого или в одиннадцать. А что? — Мне нужно поставить стержень этому псу; думаю, начну прямо сейчас, чтобы успеть до их прихода. Им наверняка будет любопытно поглядеть на собаку под анестезией, и на швы, и на лапу в шине. — Сам знаешь, я не могу одновременно и экскурсоводом работать, и тебе ассистировать, и на звонки отвечать, — объявила Джан. — Если ты мне поможешь просто уложить его, с остальным я отлично справлюсь и сам. — Как большинству ветеринаров, практикующих в одиночку, мне столько раз приходилось оперировать без ассистентов и с утра спозаранку, и глубокой ночью, что я уже ко всему привык. Главное, надо было заранее приготовить шовный материал, скальпели, тампоны и вскрыть упаковки с губками четыре на четыре. Наблюдая, как проводят операцию доктора медицины, мои коллеги, я всегда удивлялся тому, какая толпа младших хирургов, медсестер, лаборантов и прочих подсобников топчутся вокруг операционного стола, то и дело сталкиваясь друг с другом и ища, чем заняться. А я-то мечтал хотя бы об одном-единственном ассистенте! Полтора часа спустя, как только я наложил последний шов на десятидюймовый разрез на бедре пациента, на парковочную площадку въехал автобус, а вслед за ним — целая автоколонна: это подоспели матери детсадовцев. Том стоял рядом с водителем, на манер гида, указывал на клинику и трещал без умолку, надо думать, читая своим приятелям лекцию о состоянии ветеринарной науки в графстве Чокто и о том, как он лично надзирал за возведением помянутой клиники. Я от души понадеялся, что на сей раз он воздержится от описаний того, как появляются на свет щенки. Томми только микрофона не хватало, чтобы почувствовать себя на седьмом небе — в раю для пятилетних малышей. Вскоре дети уже чинно построились парами и зашагали вслед за миссис Минслофф через парковочную площадку. Ее строгие интонации навели меня на мысль о сержанте, муштрующем парашютистов. Строй замыкали трое матерей, призванных на роль дуэний на время часовой экскурсии в ветеринарную клинику. Из-за закрытой двери в операционную я слышал, как Джан здоровается с гостями у парадного входа, а затем проводит их в приемную для приветственного слова и ознакомительной беседы. Стоит ли удивляться разговорчивости Тома? Он просто следует врожденному инстинкту, раз уж унаследовал от матери «говорильный ген». Еще пара лет — и Лайза-Клоп ни в чем ему не уступит. — Ну что ж, мальчики и девочки, у кого из вас есть свои домашние любимцы? — поинтересовалась Джан. Вот сейчас ей предстояло в полной мере блеснуть красноречием экскурсовода! Как и следовало ожидать, все дети завопили: «У МЕНЯ!», — и, судя по звукам, дружно запрыгали на месте. — О’кей, замечательно! А теперь мы… Вы хотите что-то сказать, молодой человек? — Видимо, кто-то из детишек поднял руку. — Да, мэм. У меня собачка умерла, — удрученно сообщил мальчик. Ветеринар всегда отчетливо расслышит слово «умер», даже если со слухом у него проблемы. Я от души понадеялся, что злосчастный пес испустил дух не у меня в клинике, а если и так, то мой маленький гость не возвестит об этом факте всем своим приятелям и нескольким взрослым, что потягивали пунш чуть в стороне. Я понял: настало время действовать. — Сестра Джан, проводите детей сюда: я покажу им, чем занимаюсь, закричал я, открывая дверь. Очень скоро малыши прошаркали по сверкающему новенькому кафелю прихожей и тихонько, рядком, вошли в кабинет десять на десять. Пес крепко спал на столе из нержавеющей стали. Том одной рукой сжимал ручонку своей подружки Пат Сью, а второй жестикулировал вовсю, объясняя детям, где находится лейкопластырь, вата, шприцы и прочие принадлежности. Сынишка мой так и лучился гордостью, и я искренне за него радовался, однако вынужден был перебить его, чтобы объяснить, что происходит в операционной. — Эта замечательная собачка сломала лапку, и мне нужно ее залечить. Я сделал надрез, — видите, вот здесь? — я указал на швы, — и вставил в кость стальной стержень, чтобы она лучше срасталась. А теперь еще наложу шину, для вящей надежности. — Я изо всех сил старался подделываться под «дошкольный» говорок. — Собачка умерла? — прозвучал тот же самый голос, что произнес роковое слово несколькими минутами раньше. — Нет, просто крепко уснула. Видите, она дышит? — Большинство согласилось с тем, что собака и впрямь сделала глубокий вдох. И тут посыпались вопросы. Одни жаждали узнать больше про собаку на столе, — дескать, очень ли больно пациенту, — другим не терпелось рассказать про своих кошек. Кто-то сообщил, что видел меня у себя на ферме и как я лечил там скотину. А кое-кто принимался радостно толковать о чем-то своем: эти бесконечно-долгие, бессвязные истории не заключали в себе ровным счетом никакого смысла. — У меня собачка умерла, — повторил знакомый голос. — Жалость какая, — отвечал я и уже собирался сменить тему, но Том успел раньше. — А что с ней случилось? — полюбопытствовал мой сынишка. Я похолодел при мысли о том, что за ответ воспоследует. Я готов был ручаться: маленький гость сейчас возвестит, что его любимец скончался прямо здесь, в этой самой клинике, потому что ветеринар ни бум-бум не смыслит в лечении собак. А откуда он знает? Так папа сказал. — Она выбежала на дорогу, а лесовоз ее и сбей — из нее и дух вон. Прям мозги бедняге вышиб, — сообщил мальчуган. — Папа говорит… — По счастью, сострадательная миссис Минслофф оборвала поток его излияний, прежде чем тот успел выдать новую порцию кровавых подробностей. — Пойдемте-ка дальше: нам еще много чего надо посмотреть в этой чудесной больнице для зверюшек! — возвестила она, собирая своих подопечных и конвоируя их к следующей остановке. Едва последний гость исчез за дверью, я облегченно вздохнул. Общение с детсадовцами — работа не из легких; тут никакие нервы не выдержат! Пока Джан показывала детям клинику, я наложил Кингу шину и кое-как перетащил его в огромную клетку. А затем позвонил Джули, рассказал обо всем, что сделал, и мы в подробностях обсудили длительный период послебольничного долечивания, и как следует ухаживать за Кингом, когда спустя несколько дней тот вернется домой. Наше торжественное открытие имело большой успех. Несколько человек принесли своих любимцев: кто на укол, кто с кожным заболеванием, кто — на факультативную операцию; многие позвонили, чтобы поздравить нас лично. Как гордились мы нашей клиникой и поддержкой друзей и соседей! Мы с Джан просто-таки парили на облаке номер девять! 20 В тот же день, около трех, я ненадолго заехал на ферму в миле к северу от клиники, — удалить рога, сделать прививки и кастрировать нескольких брыкливых телят. Я порадовался возможности провести час на свежем воздухе, хотя возня с неуправляемыми бычками привела меня в настроение воинственное и не то чтобы радужное. Когда я вернулся в офис, перед клиникой обнаружился припаркованный красавец-«кадиллак». — Джон, это миссис Фостер. У нее длиннохвостый попугай заболел, сообщила Джан, едва я поднялся на парадное крыльцо. Обычно я пользовался черным ходом, однако на сей раз путь мне блокировал микроавтобус. — А раз ты уже тут, мы поехали домой. — Я обнял детишек, сказал «до встречи» и помахал им в окно. — Что за чудесная у вас семья, доктор, — заметила дама. — Да, мэм. Мне очень повезло. — А у меня из всей семьи — только Бастер, — грустно проговорила она. И тот не на шутку расхворался. — Я всей душой посочувствовал нарядной даме: она явно богата, и все-таки так одинока. — До чего симпатичная птичка, — похвалил я. Пожилая дама водрузила клетку на смотровой стол. Попугайчик переливался всеми оттенками зелени, хотя взъерошенные, встопорщенные перышки выглядели не лучшим образом. Он тихонько сидел на полу клетки, повесив голову и глядя вниз, словно страдал от жестокой мигрени. Было очевидно, что бедняге требуется медицинская помощь. — Да, сэр доктор, последние пару дней Бастер чувствовал себя неважно, — объяснила миссис Фостер. — Обычно он такой живчик, и щебечет без умолку, а теперь вот просто сам на себя не похож. — Ну что ж, посмотрим, чем тут можно помочь, — проговорил я, открывая клетку и просовывая внутрь руку. Я проворно зажал пернатое создание в правом мясистом кулаке и уже вынимал его из клетки, как вдруг внимание мое на секунду отвлек оглушительный лай: на псарне сцепились две собаки. — Эй, вы, там! — рявкнул я весьма убедительно. — А ну, тише! Сидеть! Сей же миг воцарилась тишина. Просто изумляешься порой, как зачастую устрашает громкий голос. Я почти позабыл про зажатую в кулаке пташку, как вдруг клюв слабо ткнулся мне в указательный палец. Сперва я подумал, что, может статься, у попугайчика обморок, но, прокрутив в голове все прослушанные в колледже курсы по медицине пернатого царства, не вспомнил ровным счетом ничего насчет слабонервных домашних птиц. В тот момент я готов был поклясться, будто только что откупил акции в птичьем бизнесе. — Что с Бастером, доктор? — вопросила бедная женщина. Но она уже поняла. Глаза ее расширились, рот потрясенно открылся. Я осознал, что и в моем окаменевшем лице отражается сдерживаемая паника. — Гм, сдается мне, он без сознания, — пролепетал я. — Попробую-ка сделать ему искусственное дыхание. Я поспешно положил Бастера на холодный смотровой стол и предпринял несколько героических попыток оживить беднягу. Но птицы плохо реагируют на CPR [22] , да и непросто применить эту технику к созданию настолько крохотному! Я храбро опробовал искусственное дыхание «изо рта в клюв», закрытый массаж сердца и громкий оклик. Никакого результата. Не помогла и трехсекундная заморозка, — иногда благодаря ей дыхание восстанавливается. Птичка была мертва. — Боюсь, с Бастером приключился тяжелый сердечный приступ, мэм. И, к сожалению, с фатальными последствиями. Подозреваю, попугай умер от шока. — Ох, нет! — воскликнула дама. — Бедный маленький Бастер! Он за всю свою жизнь и мухи не обидел. О-ох, о-ох! Баюкая птичку в ладонях, бедняжка безутешно рыдала. Сердце ее разрывалось надвое. Впервые в жизни я принялся оглядываться в поисках крепкой веревки и стула — мне было впору повеситься на стропилах. Взгляд мой упал на разложенные рядком скальпели. Может, проще просто вскрыть себе вены? Так гнусно я себя отродясь не чувствовал. — Мне страшно жаль, что с Бастером так вышло, — извинился я, — но с маленькими птичками так иногда случается: они умирают от испуга, не выдержав стресса и шока. Может быть, в Меридиане нам удастся подыскать для вас замену. — Да нет, просто вам надо было бы с ним помягче, понежнее! Вы ж по большей части со скотиной дело имеете, а с птичками такие грубые методы не пройдут, — отчитывала она меня между рыданиями и всхлипываниями. — И еще одно, — гнула свое миссис Фостер. — Если вы хотите работать с домашними любимцами, надо бы вам носить слаксы, и галстук, и белый пиджак. А то не доктор, а Бог знает что! Ну, что я мог ответить? По чести говоря, с птичкой я обошелся вовсе не грубо, вот разве что на собак прикрикнул. Скорее всего, укокошил его поднявшийся гвалт. А вот внешность моя и впрямь оставляет желать лучшего. Я оглядел свои здоровенные, загрубелые руки. Все в мозолях, в порезах, в чернильных пятнах, — последствия недавней татуировки скота; кожа растрескалась и обветрилась от тяжкой работы на фермах. Словом, ни разу не руки «птичьего целителя»… — Мистер Фостер, вы абсолютно правы; приношу вам свои глубочайшие извинения, — покаялся я. — Безусловно, воскресить Бастера не в моих силах, но, если вы мне позволите, я бы съездил в зоомагазин и купил вам другую птичку. Тогда бы меня совесть не так мучила; и я уверен, что со временем вы бы всем сердцем привязались к новому любимцу. Сегодня у нас в клинике праздник, и мне ужасно не хотелось бы завершить такой день, даже не попытавшись загладить свою вину. — Да я же на самом деле знаю, что вы тут ни при чем; Бастер был серьезно болен, а я читала в книжке про попугаев, что с птицами под воздействием стресса такое иногда случается. Вот только не знаю, захочу ли я когда-нибудь завести другую птичку. Мне надо подумать, — тихо проговорила миссис Фостер. — Так может быть, вам требуется время? Поразмышляйте на досуге, а через пару дней я перезвоню, и мы снова все обсудим. А я пока поищу Бастеру замену. Я предложил сам закопать Бастера, но дама отказалась и забрала покойного домой, дабы похоронить у себя в цветнике. Я проводил миссис Фостер к машине и объяснил, как выехать на дорогу. Не прошло и часа, как я, переодевшись, уже мчался на другую ферму удалять рога, — на сей раз взрослым, свирепого вида коровам-сосновкам. Я еще не вполне пришел в себя после инцидента с птичкой и знал, что неприятный осадок останется в душе навсегда. Но я мысленно поклялся отныне и впредь обходиться с пациентами более мягко и сделать что-нибудь с руками и одеждой. Хэппи Дюпри, мой клиент, приятель и самозваный консультант по вопросам карьеры уже не раз отчитывал меня по этому поводу. На ранчо «Браман» на Сёркл-Д меня вызвали впервые. Ковбои, рассевшиеся на загородке загона, все как на подбор выглядели, точно беженцы с фермы «белой рвани». Все трое заросли многодневной щетиной и все трое так угрюмо хмурились, что при виде них и Супермен бы прирос к месту. Пережевывая здоровенные комки табачной жвачки, ковбои с отвращением воззрились на меня. — Экий зеленый ветнерчик! — пробурчал самый страхолюдный из трех между двумя плевками. — Да в белом комбинезончике, да в белых теннисных туфельках, фу-ты, ну-ты! А на ручки-то лилейные только гляньте! — Насчет уместности белого комбинезона я, разумеется, ничуть не заблуждался, однако я так расстроился из-за птички и из-за того, что дама наговорила мне насчет моей манеры одеваться, что, видимо, на меня нашло временное затмение. Да и руки мои такой уж чистотой не блистали. Обычно я попросту оттирал их порошком «Комет». Но поджимать хвост и возвращаться в город было поздно. — Док, вы в теннис играть собрались или, может, коров обезроживать? полюбопытствовал беззубый чудо-старец под общий хохот, фырканье и непрекращающиеся щедрые плевки. — Слышь, парни, пусть один из вас займется отловом, а я уж рога удалю за милую душу. И насчет моей внешности не беспокойтесь, это мое дело, а не ваше. Не прошло и минуты, как корову словили, нос ей зажали щипцами и оттащили ее в сторону. Корова принадлежала к небольшой группе «старушек», чьи длинные рога, украшенные бессчетными концентрическими кругами, по твердости могли посостязаться с вековым гранитом. Введя новокаин, чтобы анестезировать основания рогов, я осторожно взялся за тяжелую машинку Кейстоуна и тщательно наложил кольцо поверх рога, так, чтобы в срез вошел кружок шерсти вокруг основания. А затем медленно принялся сводить ручки. Корова приплясывала в расколе и пыталась сбросить машинку, я напрягал все свои силы, крепко жмурился, стискивал зубы — но рог держался как влитой. — Погодь-ка, Док, — заорал старший из ковбоев. — Уж больно ты с ней нежничаешь! Прям точно с комнатной собачонкой или захворавшей канарейкой тетешкаешься, право слово. Резче надо, со злостью! Дайте-ка мне: я вам покажу, как у нас в Техасе с этим делом управляются! С этими словами парень отпихнул меня в сторону, схватился за ручки и, огласив двор каратэшным воплем, рывком свел их вместе. Раздался оглушительный треск, точно молния ударила, шаткий металлический раскол заходил ходуном, из рассеченной артерии гейзером ударила кровь. — Вот как надо, паренек! — пробурчал очень довольный собою ковбой, извергая в воздух фонтан зелено-бурых брызг хорошо изжеванной сочной табачной жвачки. Его подход к обезроживанию коровы нежным не назвал бы никто. Пока я осторожно пережимал кровоточающую артерию, мой самозваный инструктор продолжал критиковать мои методику и обличие. — Держу пари, Док, вам с коровами много вожжаться не приходится, так? Руки-то у вас больно чистенькие да гладкие. А ежели вы собираетесь по фермам ездить да со скотиной дело иметь, так обзавелись бы рабочими шмотками да сапогами, что ли! А то в белом вы на какого-нибудь студентишку смахиваете! — Во, точно! — эхом подхватил его собрат. — И не вздумайте приезжать сюда в галстуке, как один вет, бывалоча, удумал! Галстук, тоже мне! Я глазам своим не поверил! Ветеринарам со смешанной практикой зачастую непросто угодить всем своим клиентам внешностью, и подборкой гардероба, и состоянием рук. Кроме того, очень трудно весь день работать со стадом норовистых, своенравных браманок, а потом возвращаться в клинику и поспешно перестраиваться на хрупких птичек и котят. А я продолжал осваивать великое искусство ветеринарной практики, пусть опыт зачастую оказывался весьма болезненным. В день торжественного открытия клиники я осознал необходимость одеваться «как на парад» и понял, что употребление лосьона для рук отнюдь не возбраняется, — лишь бы ковбои о том не прознали. А еще я дал себе зарок всегда просить владелицу попугайчика подержать птичку, пока я с безопасного расстояния осматриваю пациента. Два дня спустя после гибели малыша Бастера я перезвонил миссис Фостер и обнаружил, что настроение ее существенно улучшилось. Она решила, что и впрямь охотно заведет другую птичку. Я по-быстрому съездил в Меридиан и раздобыл крохотную зеленую пичужку, как две капли воды похожую на покойного. Миссис Фостер и я расстались лучшими друзьями и при встрече махали друг другу рукой и обменивались приветствиями; но всякий раз, когда у ее пернатого друга возникали проблемы со здоровьем, она предпочитала обращаться к ветеринару из соседнего городка. 21 Помнится, на ферме Хэппи Дюпри я побывал с одним из первых моих вызовов: мне предстояло прогнать штук пятьдесят телят через раскол для рутинной вакцинации и всего такого прочего. Я ничуть не сомневался, что Хэппи, как это водится среди упрямых, независимых скотовладельцев, в грош не ставит ветеринарное искусство зеленого новичка, порекомендованного ему представителем совета графства. И я неуютно гадал про себя, сумею ли угодить его запросам. С первыми тридцатью телятами я справился без сучка, без задоринки. Но когда я присел на корточки перед норовистой годовалой телкой, удаляя дополнительный сосок, негодница каким-то образом выдралась из разболтавшегося головного зажима и с топотом промчалась по моему беспомощному телу. Суматоха поднялась невообразимая; и на фоне всего этого хаоса грохотали раскаты гулкого смеха: это хохотал, не в силах сдержаться, Хэппи Дюпри. Я просто не знал, что и подумать о человеке, который способен потешаться надо мной в такую минуту, понятия не имея при этом, сильно ли я ранен. Вот так я и узнал одну простую истину: когда ветеринару плохо приходится, это всегда повод для смеха. Тем не менее, я бодро вскочил на ноги, выплюнул набившуюся в рот грязь и всякий мусор, отряхнул комбинезон от земли и навоза, пригладил волосы и потребовал привести следующего пациента, усиленно стараясь не обращать внимания на жгучую боль, — телочка на славу измолотила меня острыми копытцами. — Парень, на котором этак поплясали, а он прыг-скок, как ни в чем не бывало, и вновь за работу, чего-нибудь да стоит, — возвестил Хэппи чуть позже между двумя смешками. Я так понял, это мне комплимент. Этот случай, как ни странно, положил начало замечательной новой дружбе. Хэппи не только стал моим постоянным клиентом; он меня вроде как усыновил, ведь сыновей у него не было, только дочки, да и те не разделяли его энтузиазма по поводу охоты, рыбалки и прочих развлечений на свежем воздухе. Мало кому посчастливится обзавестись верным другом вроде Хэппи Дюпри. — У меня тут телятам прививку нужно сделать, — сообщал он по телефону. — И снасть заодно прихвати. Со скотиной закончим, поймаем пару-тройку окуньков. Если я забывал удочку дома, Хэппи рвал и метал, и сердито ворчал, что хороший ветеринар просто обязан повсюду возить с собой как минимум одну снасть. — У тебя ж такие возможности, по всем трем графствам раскатываешь, хоть каждый день рыбачь — не хочу! Мне бы такую житуху! Да ведь почитай что на каждой ферме есть либо пруд, либо озеро! Хэппи, бывало, со знанием дела обучал меня бизнесу; а в следующую секунду возмущался, почему это я не рыбачу все двадцать четыре часа в сутки. Как-то сентябрьским вечером он позвонил потолковать о близящемся сезоне охоты на оленя. На тот момент эта забава была для меня внове. — Ушам своим не верю! Неужто ты и вправду никогда на оленя не охотился? А ты уверен? — Абсолютно уверен, — отвечал я. — И съездил бы с превеликим удовольствием. — Так вот, этой осенью я тебя на охоту свожу, так и знай, — объявил Хэппи. — И рассчитывай на здоровенного рогача! Не то, чтобы меня прельщала перспектива подстрелить оленя; нет, на охоте мне хотелось соприкоснуться с природой, полюбоваться на рогатых красавцев, и, может быть, почти попасть в цель… но все-таки промахнуться. Слушать, как негодующе тараторят белки, браня незваного гостя; смотреть как вокруг проворно шныряют бурундучки; к вящему своему облегчению обнаружить, что внезапный оглушительный шум и треск произвела двухунциевая птица, а вовсе не стадо испуганных оленей, — да есть ли на свете звуки приятнее, есть ли отраднее зрелище? Иногда, заслышав предательское похрустывание сучков и мгновение спустя ощутив, как по спине бежит леденящий холодок, я гадаю, достанет ли у меня духа спустить курок, ежели на открытое место гордо вышагнет красавец с рогами, украшенными не менее чем двенадцатью отростками. По сути дела, уважать леса, их обитателей и природу как есть, я научился у отца, у дяди Уиллиса и у Хэппи Дюпри. На протяжении всей ранней осени я предвкушал Большую Ноябрьскую Охоту, которая должна была состояться на заболоченных берегах реки Тенсо, милях в пятидесяти к югу от южной оконечности графства Чокто. Мероприятие это рассчитано не на один день и включает в себя несколько организованных гонов, плюс возможность поохотиться на белок или поудить рыбу, по желанию участников. К сожалению, нас с Хэппи неотложные дела призывали домой, так что мы собирались остаться лишь на одну ночь, не больше. На ночлег можно было устроиться в просторном плавучем доме или в старом бараке на берегу реки. Впридачу к охоте планировались игра в карты, импровизированные семинары по обращению с оружием, охотничьи россказни про гигантских оленей и состязания лжецов (примерно то же самое, что и предыдущее). За несколько дней до великого события мне позвонил Хэппи, — так, сказать, «обсудить азы». — Доктор Джон, — начал он, — не забудь захватить побольше патронов, хороший плащ-дождевик и карманный фонарик. А еще загляни-ка ты в обувной магазин и подыщи себе сапоги «Ред Винг», вроде моих. — А какие нужны патроны? — уточнил я. — Да крупная дробь, конечно, — отозвался Хэппи. Последовала краткая пауза. — Уж ружье-то у тебя есть, правда? — Не-а, боюсь, что нет. Не знаешь, у кого можно одолжить на время? Этому откровению Хэппи отнюдь не порадовался. — Черт подери, Джон, ты уже не первую неделю знаешь про охоту, а ружьем до сих пор не обзавелся? А почему? Я думал, ружья у всех есть! Хэппи разобиделся не на шутку. — Да не могу я себе позволить такой роскоши. Все наше добро — здесь, в клинике; все, что для практики нужно, — объявил я. — Пожалуй, мне и впрямь следует остаться дома. В конце концов, у меня работа… — Нет, поедешь ты, как миленький, никуда не денешься! Возьмешь одно из моих. А Джан накажи, будет в Мобиле, пусть заглянет в «Сирс и Робак»; там тебе за милую душу продадут в кредит настоящий бельгийский браунинг. Она сможет вносить деньги понемножку каждый месяц, пока не выплатит всю сумму. В жизни того не слыхал, чтобы ветеринар да без ствола ходил. Для имиджа никуда не годится. Если верить Хэппи, мне следовало носить в клинике белый халат, в пикапе держать удочку, и шагу не ступать без верного пистолета. Профессора ветеринарного колледжа на белом халате и впрямь настаивали, но вот про снасть с пистолетом ни словечком не помянули. * * *